— Дышит, — Колин отвечает емко на незаданный вопрос, остальное не важно.
— Уносите его, мы справимся, — Юрася снова, как гончая собака. Бека держит его за руку и смотрит разными глазами, как капитан на своего генерала, спрашивая: «В долину Смерти, сэр?»*
Колин перебрасывает обмякшее тело Тоби через плечо, длинные серые спутанные волосы метут землю. Крови много. Колин в одно мгновение становится грязно-багряным. Но кто обращает на это внимание? Надо торопиться. Первая мысль — в приемный покой скорой помощи. Колин почти бежит, Рин припускает следом, не оборачиваясь. Минута, вторая. Колин резко выдыхает. Рин видит, как у него подрагивают колени. Он выдыхает еще раз и бережно опускает Тоби за колонной у широкой тропы:
— Посиди с ним, я подгоню машину, как можно ближе. Десять минут. Продержитесь. Если он умрет, я тебе уши надеру, — и растворяется в сумерках.
Тоби весь в крови и пыли, и земле, и все вперемешку с обрывками одежды. И куда делась его куртка непонятно. Рин сидит рядом и не знает, что делать дальше, где бинтовать, где держать. Тоби совсем плох. Словно его стягивали струнами и старались срезать мясо с костей по живому, по нервам. Рин боится прикоснуться. Не потому, что противно, а потому что неловкий. Вдруг сделает еще хуже.
От Тобиаса идет темное, как испарина, клубится, извивается. Отсвет севшего солнца на светло-фиолетовом небе и разгорающиеся фонари темноту не рассеивают, а только подчеркивают. И Рин чувствует — эта темнота холодная, как шелковая ткань в ручье, и жидкая, как азот. Она шепчет, и он ее почти понимает. Она притягивает, и руки сами тянутся туда, где в выемках ключиц скопились капельки крови. Там Рин проводит рукавом кофты, как губкой. Дотягивается до артерии — пульс есть. Потом руки сами движутся вдоль туловища, поглаживая, утешая, то и дело попадая в месиво из ткани и кожи. А Рин то и дело отдергивает пальцы, как будто дотронулся до раскаленного железа.
Тоби тихо стонет. Рин чуть-чуть разворачивает его за плечи, пытается отлепить ошметки рубашки, осмотреть, но где не коснется — везде пульсирует боль. Рин снимает кофту и старается промокнуть, обтереть хотя бы на груди. Веки у Тобиаса полуприкрыты, то дрожат, то замирают, яблоки глаз так глубоко закатились, что видны бельма с лопнувшими сосудами. Как у слепого. Рину становится очень страшно. Хочется сорваться и убежать, но он сидит и стирает кофтой темные пузыри в уголке рта. «Очнись, пожалуйста, ну что тебе стоит, очнись, не бросай меня, посмотри, ну посмотри, все уже позади, посмотри, пожалуйста, ну пожалуйста». Веки медленно плывут вверх и Рин встречает почти осознанный взгляд, от растерянности застывает с открытым ртом, спохватывается и, прежде чем Тобиас отключается, успевает спросить:
— Что мне делать?
— Я люблю тебя, Рин.
— Это понятно. Но что мне сейчас-то делать?
Ответа ему не слышно, но он вдруг понимает, что не в ответе суть. Он просто знает, что надо делать. Слова становятся лишними. Они даже могут все испортить. Словами не объяснить. Он просто теперь знает. Он кладет ладони крест накрест на то место, где по его мнению должны заканчиваться ребра и начинается живот. Сердце колотится как сумасшедшее, щеки горят, руки пышут жаром, кожа на ладонях еле выдерживает, такое ощущение, что он положил руки на головешки, но внутри у Рина холодно. Внутри у него мороз. Сколько он так сидит, он не знает. Минуту, час, год. Тобиас снова приходит в себя:
— Получается… Этого должно хватить. Прости, что не сумел оградить тебя… Надо предупредить… Другая система… Ребята не справятся… Пусть Колин… Где Колин? Почему ты один?
— Колин побежал за машиной. Иннокентии пошли разбираться. Они справятся. Все будет хорошо. Все будет хорошо.
Глаза Тоби опять закатываются. А Рин погружает голову в черный дым и крепко сжимает в объятиях изуродованное и вмиг исхудавшее тело. Прижимается щекой к выступающим ребрам. В скулу редко и слабо стучит. Рин опять начинает путешествовать по пропитанным кровью клочкам рубашки, непроизвольно сжимая и прижимая. Протуберанцы боли ластятся к пальцам, Рину кажется, что впитываются в подушечки. Ноги становятся тяжелыми и болят, как от внезапной высокой температуры. Бьет, как на электрическом стуле, и не понятно то ли его, то ли Тобиаса. Тобиас мычит сквозь прокушенные губы. Стон короткий и такой мучительный, словно он постыдился своей несдержанности. Рина трясет, как от дозы. Эйфория. Он не понимает, что с ним, и он, теряя равновесие, опрокидывается на спину, утягивая за собой Тоби.
Когда прибегает Колин, Рин уже пытается приподняться. Колин помогает:
— Как он?
— Пару раз приходил в себя. В больницу?
Колин проверяет. Тобиас дышит поверхностно, но ровно. Кровь начинает свертываться и запекаться. Разодранная плоть затягиваться. Колин внимательно смотрит то на Тобиаса, то на Рина.
— Я думаю больница отменяется. В ней такие чудеса никто не повторит. И время зря потеряем в очереди и в пробках. Ты главное сделал. Дальше я справлюсь сам. Накладывать швы и повязки я научился лучше любой хирургической медсестры. Не плачь, теперь все будет хорошо.
— Я не плачу.
— Вот и хорошо. — Колин быстрым жестом вытирает щеки Рина, размазав по ним сумерки и сгустки чего-то рыжего и глинистого. Присаживается на корточки, снова взваливает Тобиаса на плечи, по-военному перехватив его одной рукой почти у самого плеча, другой — между ног. Рывком поднимает, как любит поднимать штанги, и тут же срывается с места, сгорбившись под тяжестью.
— Странно, мне все это время казалось, что уже глубокая ночь, так было темно. — Рин встает и озирается — небо все такое же светло-фиолетовое, каким бывает оно только в Италии сразу после захода солнца. Вокруг на полную мощь белым горят фонари и светло как в полдень. — А оказывается это был просто дым. — Он машет рукой, разгоняя последние ошметки черноты.
— Какой дым?
— Ну вот же, видишь? — Рин почти дотрагивается до шелкового протуберанца, который начинает растворяться в воздухе на его глазах. Он собирает в ладонь сгусток и показывает его Колину, тот смотрит, не понимая, и отмахивается.
— Нашел время! Не до дыма! Возьми ключи. В правом кармане. Нашел? Беги и отодвинь переднее сиденье по максимуму. Так удобнее будет.
Перед открытой дверцей Колин приседает на корточки.
— Раз, два, взяли! — одним рывком опускает Тобиаса в кресло. — Держись, дорогой. Потерпи. Скоро приедем.
К полуночи Иннокентии возвращаются мокрые и злые:
— Суки. Они не из наших школ. Нас так не учат. Второй тоже ебать как заклинаниями швырял. Слабыми правда. Но все равно тяжело, когда оба атакуют, — Юрася дергается, куртка Беки тяжело сваливается с его худых плеч, и Рин замечает, что у него все спина располосована, кожа висит ошметками. Бека хмурится. Идет к дубовому столу, который теперь раздвинут и больше похож на операционный, чем на обеденный, начинает методично копаться в разложенной почти профессиональной аптечке то ли сапера-подрывника, то ли пластического хирурга, выбирает нужное. Юрася тем временем тяжело опускается на стул и начинает стягивать с себя остатки худи.
— Они где сейчас?
— В пизде. Там лежат. Я пульс не проверял. Нафиг. Вдруг они зомби. На второй заход у нас уже сил бы не хватило. Пиздец. Как Тоби против них один столько продержался. Монстр. Он точно монстр.