— Надо рассказать Натали про вшитые нити. Тоби, бро, кончилась твоя элитная жизнь. Никакая ты теперь не «штучка-дрючка». Всем расскажем…
Юрася говорит с набитым ртом, жестикулируя с куском пиццы в руках и показывая эту самую «дрючку». Кусок колбасы отклеивается и смачно приземляется Бэке на плечо, получается уморительно, и немного нервный смех разрежает атмосферу.
—… что таких как ты, с вшитыми нитями, теперь штампуют, как на потоке. Хэх. Заводское изделие, — заканчивает Юрася мысль под общий гогот, и ее жесткость и страшный смысл остаются незамеченными.
— Натали считала, что у Самюэля случайно получилось тебя прошить, — говорит Бэка, когда все успокаиваются. — А теперь что же? Вся теория валится. У тех мужиков-то на Форуме были тоже вшиты нити, и не…
Рин перестает жевать и внимательно обводит всех доверчивыми глазами. Тобиас пинает Бэку под столом и не дает продолжить. Он не хочет, чтобы старший Ришар стал центром разговора. Он ни с кем кроме Колина и Ривайена не делился подозрениями. Но если позволить Бэке рассуждать дальше, то тот тоже придет к очевидному, и тема станет жареной. Только не сейчас. Он пока не готов говорить с Рином о Сэме. Что бы он ни сказал, все будет выглядеть так, словно он врал. Собственно, почему выглядеть?
— Там еще была одна очень странная вещь. Мне надо поговорить с Ривайеном.
— Ты про плотность системы?
— И про это тоже, и про метку.
— Про внешнюю? Бро, а тебе не показалось? Тебя ведь здорово зацепило заклинаниями. Про такое никто и никогда не слышал. Тебе вон и вшитые нити муравьями казались в бреду.
— Вот поэтому и надо поговорить с Ривайеном. Может быть и показалось, — Тобиас слегка поперхивается и долго пьет, словно смывает неудобные слова.
К ночи у него открывается кашель. Приступы становятся частыми, горло сводит судорогой от сухого и формированного выдоха, словно он наглотался едкого дыма с песком. Родинки на шее наливаются от напряжения красным, и шрам-каракатица возникает миражом все чаще, словно пытаясь прорваться в этот мир из параллельного.
Один из таких приступов будит Рина среди ночи, он шарит в темноте по кровати, но она пуста. Тогда он подхватывается, топает босыми ногами по коридору на свет в ванной, щурится, еле разлепляя глаза после недолго сна. Тобиас сидит на полу, вжавшись в стену и давится кашлем. Рин молча отбирает у него промокшее полотенце, которым тот пытается заглушить надрывные хрипы, протискивается между колен почти вплотную, кладет руки на впадину под кадыком, такую глубокую, что кажется, что она провалилась до позвоночника. Сосредотачивается. В подушечках щипет, обжигает, по венам бежит тепло, а на периферии зрения все дрожит, словно студень. Кашель сходит на нет. Тоби расслабляется, как после электрошока, и бессильно тыкается лбом Рину в живот.
— Завтра будет лучше? Может останемся еще на один день?
— Будет. Смысла оставаться нет, — Тоби отвечает монотонно, и Рину кажется, что что-то отравляет его изнутри и что Рину не под силу это вылечить. Стена, которую иногда чувствует Рин, становится выше и ближе.
— Все хорошо?
Тоби поднимает глаза и смотрит снизу вверх, так, словно готовится вскрыть болезненный и опасный нарыв. Открывает было рот — ответить, но в комнате Иннокентиев что-то падает и разбивается. Он замирает и передумывает отвечать. Опять вжимается Рину в живот и притягивает его к себе поближе.
— Пойдем спать? — Рину грустно и хочется вернуться в комнату.
— Конечно.
Когда Тобиас вытягивается на простынях и закрывает глаза, Рин садится в постели по-турецки скрестив ноги, и еще раз пробегает пальцами по кадыку и ключицам, перебирает все родинки, обводит каждую, возвращается к яремной впадине и кладет вокруг нее пальцы обеих рук в виде кольца, потом делает из кольца сердечко. В темноте его смуглые руки выделяются на светлой коже Тоби, поднимаются и опускаются в такт с равномерно работающими легкими. Рину кажется, что он синхронизировался, что дышит, видит и чувствует, как Тоби — еще чуть-чуть и он сам станет Тоби, и загадочные стены тобиной крепости падут. Но его глаза сами слипаются, он наклоняется вперед и съезжает в теплые объятия, которые заклинатель открывает ему не просыпаясь, словно зная даже во сне, чего хочет Рин.
Утром Рин просыпается один, рядом никого нет, и от этого обидно. В доме возня и приглушенная суета переезда. Рин понимает, что его просто не хотели будить, но какой-то неприятный привкус брошенности все равно остается, и ни кофе, ни зубная паста так его и не перебивают.
В довершении ко всему в дороге начинается дождь. Небо прохудилось еще у Пизы, и теперь они едут медленно. Крупные капли сначала ритмично колотят в крышу и багажник, потом вода начинает падать пополам со снегом, налипает на стекле, через час они пробиваются через снежный град, и машину колотит глухо и без всякого ритма. Зима. Пробки. Напряжение. Огни. По шоссе их втягивает в Альпы. В машине натоплено и душно, слышно только, как ревет мотор и шепотом матерится Колин. Тобиас дремлет на переднем сидении. Он больше не кашляет. Но с ним все равно что-то не так. Рин это знает и совершенно не может себе объяснить откуда. На шею Тобиас накрутил на свой манер огромный и плотный шарф. Смотрится стильно. Иннокентии думают, чтобы выпендриться, Колин — чтобы не простудиться, а Рин — чтобы скрыть кровотечение, потому что видел утром, как из «каракатицы» сочится, и знает, что под шарфом слой бинтов. Рин успевает перед выходом спросить, что все это значит. Тобиас смотрит напряженно, и глаза у него в тот момент под стать непогоде за окном. У Рина сосет под ложечкой, и живот крутит нехорошим предчувствием. Он, как и ночью в ванной, малодушно пугается ответа — не поминай беду и она пройдет стороной. Тобиас догадывается и говорит только:
— Приедем, я поговорю с Ривайеном, и потом все обсудим.
Рин с облегчением согласился.
К школе на Нагорной машина скатывается по трассе, как боб по желобу. Они сидят в ней вымотанные дорогой и мыслями. Колин, который спешил как мог, умудряется приехать засветло. Он решает оставить машину на стоянке, и никто ему не возражает. Всем уже все равно. Они хлюпают ногами по мокрому снегу на нечищеных дорожках парка и не спеша движутся в сторону центрального входа. По ногам поддувает моросью, Рин рассматривает вывеску и ничего в его груди не екает. Неужели он здесь был раньше?
Школу нельзя назвать административным зданием, она скорее дом-крепость. Построена не вот тебе недавно, но в постройке чувствуются амбиции. Дом с трудом относится к какому-то одному стилю — громоздкое смешение массы горного камня и трогательно-хрупких контрфорсов. На первом этаже глухая стена, на втором - огромные окна, на манер дворцовых, на третьем - правильные прямоугольники толстых рам, а на четвертом - дырочки-бойницы, в которых пляшут белые языки холодного солнца.
Нагорная выглядит действительно как бастион. Надежно. Но есть в этой надежности, что-то зловещее. Что бастион, что тюрьма - какая разница? Три дня тут могут показаться годом в заключении. Хотя, уговаривает себя Рин, может быть Тоби подлечат. Он ужасно выглядит. Рин ничего c этим поделать не может уже вторые сутки, как ни старается, а тут есть настоящие целители. Мысль эта здравая, но тоже не греет. Отдавать Тобиаса в чужие руки ужас как не хочется. Рин незаметно для себя свыкся с тем, что только от него Тобиас хотел бы получать помощь и только от него она ему действительно нужна. Но в среду закончатся каникулы, и надо возвращаться домой. Будет ли Тобиас в форме к тому времени? Кто знает. Иннокентии, эти наверняка останутся здесь. Жаль. Рин к ним привязался. Но Иннокентии - это всего лишь Иннокентии, все остальное будет по-старому. Почему тогда тревога внутри не проходит, наоборот, накатывает как снежный фронт.
Тобиас тянет на себя дверь, а Рин на секунду ловит отражение в позолоте дверных ручек. Иннокентии первыми вваливаются в нетопленый холл. На ресепшене стоит длинноногий парень с лошадиной улыбкой на лице. “Ему в кино играть”, - думает Рин. Тоби достает что-то вроде корочек. Показывает. Парень смотрит, берет в руки недоверчиво, сверяет, трет, Рин думает, что сейчас лизнет. Парень явно слишком усердствует и охраняет вход с таким рвением. Иннокентии начинают терять терпение, парень их явно знает и опасается. Поэтому звонит, и через некоторое время в холл выходит импозантный мужчина, с таким же высоким хвостом длинных волос, какой часто носит Тоби. Только волосы у вошедшего не серебряные, а перемешаны между собой, как соль с перцем.