Рин думает, что мужчина скорее всего один из дежурных преподавателей, он похож одновременно на романтического героя и на того, кто всегда в выигрыше, даже в инвалидной коляске на трассе формулы один. Круглые очки в тонкой золотой оправе прячут за тонированными стеклами глаза - их не рассмотреть. Но зато отлично подчеркивают хищный птичий нос. Стекла бликуют и создается жуткое ощущение, что за ними пустота. Но эта пустота ощупывает, проникает в голову, Рину кажется, что он проходит рентген. Потом мужчина сухо произносит только одно слово: «Проходите». От одного звука его голоса, разряженного, как воздух в горах, хочется искать убежище, а не проходить, и Рин непроизвольно отступает за спину Тобиаса.
Иннокентии с человеком-хищной-птицей здороваются почти как с дальним родственником, со скрытым уважением и открытым панибратством. Рин уверен, что если бы не парень на ресепшене, Юрася сжал бы обрубистые пальцы и со всей дури ударил бы в подставленный для приветствия костистый кулак. Колин протягивает руку, и ему ее пожимают просто и неофициально, к Тобиасу преподаватель сам тянется, и его еле заметные морщины в уголках рта разъезжаются в несдержанной улыбке, которая ломает лицо и все сложившееся о нем за одну минуту представление. Рин вдруг понимает, что перед ним Ривайен собственной персоной, и что вся его холодность и снобизм — это способ беспокоиться. Как же такая манера раздражает и заставляет все сжиматься внутри. Если этот человек воспитывал Тобиаса, понятно отчего тот такой твердокаменный, словно проявлять чувства - преступление. В этот момент Ривайен останавливает ладонь уже у самого плеча Тобиаса, натолкнувшись на ледяной взгляд и окаменевшее лицо своего бывшего воспитанника. Рин облизывает губы от напряжения, понятно и без слов, что между этими двумя произошло что-то непоправимое. Рин ощущает себя рядом с ними невеликой фигурой в чужой игре.
— Я так понимаю, у вас что-то срочное, если планы так внезапно поменялись? Колин? Вот вам ключи от комнаты на третьем — там общежитие, — он быстро подбрасывает ключ с номерком к руке, — у вас тринадцатая. Отправляйтесь устраиваться. Иннокентии, Натали ждет вас с отчетом. Как освободитесь, покажите Колину школу и столовую. Рин? Помнишь меня? Я так и подозревал.
Ривайен достает из кармана второй заранее приготовленный ключ:
— Вам с Тоби одну комнату? У вас четырнадцатая. Мне бы хотелось поговорить и с тобой, и с Тобиасом. Но сначала с Тобиасом, если ты не против. Вот и славно. Мой кабинет на втором этаже. Вот сюда, по лестнице направо. Устроишься и спускайся. Я буду тебя ждать. Найдешь дорогу? Вот и отлично. Теперь вам всем налево — там лифт. И вот еще, возьмите электронные ключи, иначе лифт не сработает и межкоридорные двери не откроются. Пойдем Тобиас, — и больше не обращая ни на кого внимания, он идет к лестнице, разрубая воздух перед собой, как препятствие.
***
Тобиас заходит в кабинет, и спину сводит от напряжения. Оглядывается, достает сигарету. Все здесь по-прежнему, как шесть лет назад. Стол. Диван. Окно. По-спартански просто и по-риавайенски изящно, и нет в этом кабинете места, чтобы спрятаться от прошлого. Тоби чувствует себя перед ним как на ладони, и ладони покрываются липким. Он набирает в легкие побольше воздуха и делает шаг к столу. Эмоции сейчас не такие сильные, как боль. Он справится.
Тобиас старается говорить быстро, четко, чтобы сократить по максимуму время встречи. Он рассказывает обстоятельно, не пропуская детали, но не конкретизируя свои ощущения — ничего личного, ничего о чувствах. Как можно более сухо и как можно более детально. Все, что считает главным и новым. Особенно о метке, нитях силы и скорости атаки. Ривайен слушает не перебивая. Не задавая вопросов. Потом быстро поднимается и в два шага оказывается перед полками своего бесконечного книжного шкафа, порывшись, достает черные ножны с перламутровыми инкрустациями. Кладет перед Тобиасом на стол. Открывает. Ножны оказываются костяным футляром, в котором лежит свернутый на манер буддийской сутры свиток.
Ривайен бережно его разворачивает и пробегает чуткими, словно в них встроены сенсоры, пальцами по необычным мелким рисункам, которые черными и красными муравьями расползаются по бумаге, толкаются, наезжают друг на друга, ведут борьбу за существование. По мере приближения к концу рукописи, рисунки превращаются в руны, переходят из вида в вид, вплоть до того, что самые последние уже напоминают письмена и начинают слабо светиться голубым.
— Мне подарил эту летопись один хитрый старик. А начал ее другой старик, совершенно выживший из ума. Вот тут написано, — и Ривайен касается длинным отполированным ногтем ряда странных знаков в самом начале списка: «Он им всем доказал, кто достоин иметь метку Галлифрея и передавать ее потомкам». Но о том, что метка появляется на теле, написано уже только здесь, — и Ривайен скользит значительно ниже, тыкает на другие руны. — Я, дурак, никогда не обращал на это внимание. Вполне возможно, что Сэм действительно в двух шагах от объединения силы. Никто бы этого не увидел и не почувствовал кроме тебя. Все бы были слепы до последнего. Я всегда знал, что ты — лучший. Всегда знал. С первого раза, как только тебя увидел.
Этих слов для Тоби оказывается достаточно, он чувствует, что сейчас не выдержит. Он точно не знает, что сделает. Задушит отчима собственными руками, или встанет на колени перед ним. Забытые обожание и унижение смешиваются в нем, он теряет контроль и едва сдерживает дурные слезы.
— Зачем ты отдал меня?
Ривайен снимает с носа тонкие золотые очки и трет морщась, глубокие розовые следы.
— Тоби!
— Зачем ты отдал меня?! — Тобиас наклоняется так близко, словно хочет заглянуть Ривайену внутрь и увидеть на что похожа его душа: на пушечное ядро или на часовой механизм. Но Ривайен успевает нацепить стекла и за кругляшками души не видно.
— Тогда мне казалось, что так будет лучше.
— Для меня или для тебя?
— Для дела. Сэм на совете привел неоспоримые доказательства, что он лучшая для тебя пара. И я… если бы у тебя появилась моя метка, я бы тебя не отдал.
— Да. Ты меня не отдал, ты меня выкинул, как сломанную вещь. Как монстра, с которым тебе не справиться. И мне всю жизнь давали понять, что монстр — это я. Так всем было легче?
— Ты излишне драматизируешь.
— Не из-за себя.
— Ты очень плохо выглядишь, ты видел Сэма? — Ривайен переводит разговор, и Тобиас тут же берет себя в руки.
— Не видел, но он был там. И я просто не представляю, как об этом сказать Рину. Ни о том, что Сэм жив, ни о том, что… Он… он думает, что я останусь с ним. Но связь с Сэмом сильнее. Рин еще не готов, не закончен, еще не стал чем-то определенным. Я не думаю, что я ему нужен также, как он мне. И он напридумывал про меня себе разное. Мне кажется, что если я ему все скажу, то это его сломает.
— Тебе надо думать не о Рине, а о себе. Ты уверен, что Сэм сюда не придет и снова не захочет тебя убить?
— Сэм? Своими руками? Нет. Но он придет. Надеюсь, что твоя охранная система на уровне, и ему понадобиться больше двух дней на то, чтобы ее взломать. Только не говори мне, что не делаешь обновлений? Черт, ты слишком самонадеян. Не буду ничего больше говорить, а то мне и самому иногда кажется, что становлюсь параноиком. Ладно. Доживем до понедельника, а после совета ему уже будет поздно что-то менять. Разве только мстить. Учти, это может быть страшное зрелище, этого лучше не допускать. Я не хочу, чтобы Рин видел брата таким. Он мнительный. С его характером, он вполне может решить, что яблоко от яблони. И совсем закроется. Опять. Окончательно.
Тобиас смотрит, не отрываясь, на Ривайена и продолжает:
— Ты же понимаешь, что я не смогу ни остановить Сэма, ни защитить Рина в его присутствии. Так что придется вам с Натали.
— Хочешь, чтобы я с ним поговорил? С Рином?