— Надеюсь, что ты сумеешь сделать это по-человечески.
В этот момент в кабинет стучат. Тобиас кивает и идет на выход. Еще одной минуты с Ривайеном он не смог бы выдержать.
***
Когда Рин входит в кабинет, Тоби встречает его в дверях, приобнимает и говорит, что ему надо отыскать Колина, проверить, как тот устроился и поговорить с Натали. В его словах Рин не замечает подвоха.
— Добрый вечер.
Оставшись один на один с Ривайеном, Рин ждет ответного приветствия, но тот что-то торопливо записывает. Рин чувствует, как мысли этого неприятного человека прилипли к бумаге, и он не собирался их отрывать, чтобы сказать несколько милых слов. Рину исключительно неловко. Некоторое время он колеблется, переминается с ноги на ногу, а потом решает, что с него достаточно, и собирается догнать Тоби. В этот момент Ривайен перестает отсутствовать, поднимает от стола взгляд и переводит на Рина. Смотрит так, как будто тот только что возник перед ним из ниоткуда: чернявый очаровательный в своей неуклюжести подросток, точеный, как готическая пешка.
— Что ты думаешь по поводу твоей связи с Тобиасом?
Рин моргает. Он думал, они будут говорить о его прошлом, он хотел расспросить о Сэме. При чем здесь связь с Тобиасом?
— А надо что-то думать?
На самом деле он думал, и много. А потом бросил. Теперь все идет, как идет. Разве кому-то от этого плохо? Нет. Но зачем об этом говорить человеку, с которым у Тобиаса не простые отношения, если они вообще есть.
— Надо думать всегда. Знать, чего ты хочешь. На что ты готов пойти ради того, что хочешь.
— Я хочу поскорее получить бакалавра* и стать самостоятельным.
— У тебя нет других планов?
Рин отрицательно качает головой.
— А Тобиас?
— Он мне здорово помогает.
— Ты хочешь с ним остаться?
— Как остаться? При чем здесь “остаться”? - тут Рин понимает, что Ривайен, скорее всего, имеет ввиду не личное, а совсем другое. Его же только школа. - Если вы про пару Заклинатель-Целитель, то, мне кажется, это не у меня надо спрашивать. Пусть Тобиас решает.
Рин говорит это и пугается своих слов. А что, если такой же вопрос задаст ему Тобиас: “Хочешь со мной остаться?” Он же не знает, как ответить. Нет, ему все нравится. И, наверное, он хотел бы остаться. И так получилось, что ближе Тобиаса и матери у него никого больше нет. Но есть одно “но”. И это “но” под очками Ривайена становится тяжелым и объемным. В Риме Рин распробовал, какую власть имеет над Тобиасом. Переход от сумасшедшего волнения за его жизнь к почти физическому удовольствию от вида затягивающихся под его ладонями ран, был невероятно сильным. Как такое может не понравиться? Рин чувствовал себя почти волшебником, почти всемогущим. Тоби в его полной власти. Но именно это и было страшнее всего. Это было неправильно, но так соблазнительно. Рин заглянул в адскую бездну и она ему понравилась. И у Рина не было никакой уверенности, что он в нее не прыгнет очертя голову при первом удобном случае. Рин задумывается, надо ли все это говорить Ривайену, чтобы тот перестал смотреть на него, как на идиота. Но Форсайт, видно, устал ждать и заговорил сам уже не надеясь добиться от Рина ответов.
— А если бы твой брат запретил тебе дружить с Тобиасом, или поставил бы тебя перед выбором или он, или Тобиас, или если бы надо было выбирать между профессией и… баттлами? Ты хочешь заниматься баттлами всю жизнь? — Рин чувствует, как этот человек на него давит, всем своим авторитетом и возрастом. Рин чувствует, как Ривайен цепляет к нему слова и готовится дернуть, чтобы все перевернуть на свой манер. Нельзя поверить, что он целитель. Он не исцеляет, а ищет слабое место. Он без брезгливости ковыряется своими руками в каждой болячке. Рин вскидывает голову. Тобиас никогда бы себе такого не позволил!
— При чем тут Сэм? И кто хочет всю жизнь жить баттлами? Я — нет! Тобиас? Точно нет! Он хочет жить нормально. Независимо.
Рин осекается. Почему-то в мозгу всплывает давнишнее вспоминание о пирсере, о том, как он млел от ощущения власти, как это кружило голову и никак не вязалось со словом “независимо”. Обладание - Тобиас может в любой момент дать ему это чувство. А ведь Самюэль наверняка чувствовал тоже самое. Рин бледнеет, подумав о “каракатице”. Неужели безграничное обладание может сводить с ума? Самюэль перешел какую-то невидимую грань, вырезав свою монограмму над яремной впадиной. А он, Рин? Как поведет себя он? Сумеет ли удержаться за чертой? Как он должен относиться к Тобиасу, чтобы этого не случилось? Может быть лучше держаться от всего этого подальше. Так будет лучше и для него и для Тобиаса.
— Ты думаешь, что нормальная жизнь — это что-то типа пляжа на Кубе? Равенство, братство, вечная любовь? Да и независимость, знаешь ли, может быть не только призом. Тебе никогда в голову не приходило, что быть независимым — это ни то, ни се. Ни нашим, ни вашим. Независимым значит? То-то я смотрю, связь между вами развивается медленно, словно через силу…
Ривайен начинает выкладывать слова, как Китайскую стену, медленно и основательно, а Рину становится неинтересно, и он смотрит в окно. Рассмотреть из него ничего нельзя — все смазано моросью и сумраком.
— … она и сейчас, как я вижу, нестабильная, то вспыхивает, то почти пропадает. И только от тебя зависит, будет она работать или нет. Не от Тобиаса. Ты ведь в курсе, что Тобиас не свободен? У него самого выбора нет. Так получилось, что за него придется выбирать тебе. Я думаю, тебе надо для этого знать две вещи. Во-первых, Тобиас создан мной для битв, это надо в нем оценить. Боль для него как наркотик, он будет ее искать, искать столкновений, из природной склонности, из инстинкта.
За окном не видно ни зги, но Рин все равно всматривается. Слова Ривайена для него как лекция, и внимание постепенно отключается. Ему вдруг кажется, что он — не здесь. Вернее здесь, в школе, но не сейчас. Перед глазами в стекле все начинает двигаться как в кино. Рин видит свое отражение не в окнах директорского кабинета, а в мокроте школьной вывески, на которую он смотрел час назад, придерживая Тоби за рукав. В начищенной позолоте дверных ручек, которые тянул на себя Тоби, в зрачках парня с лошадиной мордой, который на него косился, разговаривая с Тоби, в окнах коридоров, по которым он сегодня уже проходил рядом с Тоби, в стеклах на глазах Ривайена, которые к нему повернулись в тот момент, когда Рин прятался за спину Тобиаса. Везде, везде в отражениях он рядом с Тоби. Рин вздрагивает и озирается. Тоби рядом нет, но Рин слышит, как он где-то произносит заклинание, оно звучит как гонг, долго и тревожно в голове Рина, словно звучит он сам от пяток до макушки. Наваждение проходит. Рин один в кабинете с директором, а голос Тобиаса смешивается с шумом непогоды за окном. В этом есть что-то неверное. Это надо исправить. Немедленно.
— Во-вторых, я хочу тебе сказать…
Рин недоуменно смотрит на говорящего как ни в чем не бывало Ривайена, а в ушах у него вместо слов хлопает пространство, как мокрая тряпка на ветру, перекручивается и сворачивается. Рин срывается с места, не дослушав.
— …что твой брат…
***
У Колина ощущение, что здание школы живое и что оно его невзлюбило с первого взгляда. Каждый стул норовит ему подставить ножку. Деревянный угол ресепшена буквально саданул в бедро, когда он нес из машины сумки наверх, двери лифта чуть не выжали из него все соки, а с постельным бельем у него возникли очень сложные взаимоотношения. Но Колин терпелив, и времени у него предостаточно. Он думает, что сумеет договориться с Домом и найдет компромисс. Эта мысль Колину нравится, он ложится полежать и ее подумать, потом перелистывает журнал, раз, потом еще раз. Идет попить кофе к автомату в конце коридора, вытягивается на одеяле снова, и тут его тело не выдерживает. Оно требует к себе внимания и компенсации за сидение в консервной банке десять часов безвылазно. Колин переодевается в спортивную форму и отправляется на поиски. Он становится похож на огромного кота — как кот обшаривает газоны и дворы на предмет особой травки, так Колин начинает обшаривать здание на предмет спортивных залов и тренажеров.
Сделав полный круг и найдя только бассейн и закрытые двери, к которым электронный ключ не подошел, Колин решает пойти пытать Иннокентиев, рассудив, что те наверное уже освободились. Бодро свернув в приглушенный свет очередного коридора, он замечает в глубине его две тени, на пробу принимается махать рукой: