— Брат приехал с Иннокентиями?
— И с Колином. Помнишь такого? Друг Тоби? Нет? Хороший мальчик, надежный.
Сэмюэль делает вид, что вспоминает, а сам пытается прощупать присутствие Николаса. Но того тоже нет поблизости. Это плохо. По плану он должен был быть здесь раньше и все подготовить. Видно где-то напортачил, паразит, его заметили и остановили. Но с другой стороны, так даже лучше. Он отвлек на себя внимание. Сэм щурит глаза. Значит — один на один. Почему бы нет? В кабинете нет камер, здесь их никогда не было. Он это знает еще по детству, когда выкрадывал рукопись и ее перевод, просто так, ради баловства, ради того, чтобы доказать Ривайену, что тоже может быть и ловким, и умным, и разбираться в сути Наследия. Может быть, чертов старик гипотетически и сильнее Сэмюэля в системе, зато он, Сэмюэль, сильнее Ривайена физически. Или старый идиот думает, что Сэм остался чистоплюем и побоится замарать руки? Не побоится, и новый регламент в понедельник без Ривайена никто не подпишет.
— Вы можете сколько угодно делать вид, что вам ничего не грозит. Но это не так. Как видите, я здесь, и никто из ваших учеников меня не остановил, и камеры меня пропустили, и двери открыть было проще простого.
— Никогда не думал, что так и должно было быть? Неужели ничего не шевельнулось? Мог бы хоть предположить, что школа окажется ловушкой. Нет? Совсем меня ни в грош не ставишь? А кто там только что говорил о самоуверенности, коллега?
— В таком случае, вы и себя в нее заманили.
— Сэм, ты уже проиграл. Ты не можешь ни подмять школы под себя, ни стравить Совет со спонсорами. Ты просчитался в тактике. И тебе не удастся объединить Наследие.
— А вот это мы еще посмотрим. Новый регламент, запрещающий ивенты, без вас никто не подпишет — испугаются. А вам я его подписать не дам. Не вы придумали ивенты, а мой дед. Это витрина для продажи живого оружия. Но не лучших пар — это как раз надо поменять. А отработанного сырья, выжившего после экспериментов. Только не говорите, что после смерти деда вы прекратили исследования. Иннокентии — форсированный тип пары, это видно невооруженным глазом. Вы вырастили метку искусственно, отличный результат надо сказать. Но вы отстали. Вы безнадежно отстали. Изменения ДНК — тупик. Мои друзья ушли дальше, их пары сильнее ваших.
— Ты про тех, что остались лежать на форуме? — Ривайен позволяет себе небольшой смешок, трескучий как мороз сибирской зимы. От него Сэмюэля бросает в дрожь. У него новый адреналиновый шок. Он чувствует, как от стресса возбуждается.
— Иннокентии рассказали или Ринсвальд?
— Нет, рассказал Тобиас, — Ривайен с наслаждением смотрит на реакцию. Сэм скалится. Он заводит левую руку назад и оттягивает резинку. Щелчок. Еще щелчок. Не работает. Сэмюэль натягивает в третий раз, и каучук не выдерживает. Адреналин вырывается, сжигая все на своем пути и окрашивая красным. Становится трудно думать и держать цель рассуждений в голове.
— Он не мог выжить.
— А ты связь разблокируй и проверь.
Сэм смотрит недоверчиво.
— Но как ему удалось?
— А так. Мой Тоби — лучший, какие бы ты там игрушки ни находил, кто бы в них чьи нити ни вшивал.
Ривайен прикидывает, надо ли еще подливать масла в огонь и рассказать, что он знает про внешнюю метку. Но Сэм кипит такой чистой ненавистью, в которой оплавляется все его напускное очарование, что Ривайен только усмехается, довольный своей провокацией:
— Мой мальчик непобедим!
— Не ваш, а мой! — Сэмюэль окончательно теряет голову. — Или вы уже забыли, как отдали мне его? И непобедимым сделал его я. Я увидел в нем то, что вы проморгали. Жертвенность. Связь — это присяга на верность болью, кровью, спермой, жизнью. Кто бы мог так присягнуть? Да никто, кроме него. В нем был такой потенциал! А что вы с ним сделали? Я мог бы объединить с ним силу, если бы не вы. Вы искалечили Тоби, вы недосмотрели за Ринсвальдом. Как я ни старался — с этим уже ничего нельзя поделать. Ринсвальд безнадежен. А Тобиас живет по приказу. Но хорошо, что он выжил. Хороший меч никогда лишним не бывает.
Произнося последние слова Сэмюэль резко подается вперед и наносит удар, но совсем не тот, к которому Ривайен так тщательно готовился и мог отразить с легкостью. В руке Сэма блестит финка, и он с молниеносной скоростью бьет сверху. Ривайен опаздывает с реакцией, перехватывает запястье противника у самого лица. Нож входит по самую рукоять в щеку, соскальзывает с зубов, утопая в пустоте рта, натыкается на рыхлое сопротивление языка и, чиркая о кость нижней челюсти, вырывается под подбородком, порождая следом булькающий пузырь алой крови, смешанной со слюной изо рта Ривайена*. Тот не издает ни звука, сжимает руку Сэма с такой же остервенелой силой, с какой держал паузы в разговоре. Сэмюэль изо всех сил толкает нож вверх, стараясь достать и переломить скуловую дугу, и у него не получается. Ривайен сжимает его руку все сильнее. Кажется, что кости в предплечье прогибаются под кожей, соприкасаются, трутся друг о друга при малейшей попытке протолкнуть финку вверх. Боль нестерпимая. А боль Сэма никто не учил терпеть. Боль — она не для Целителей. Пальцы разжимаются сами собой. Сэм трясет рукой и тут же оказывается внутри Системы, сорвалавшейся с пальцев Натали. Заклинатель Ривайена стоит в дверном проеме, и ее большие фиалковые глаза моргают, как у совы, замершей на шесте с мышью в клюве.
Когда прибегают Иннокентии, Натали уже подхватывает Ривайена. У того вместо щеки кровавое месиво. Иннокентии впервые видят его глаза без очков — холодные и спокойные. И сразу успокаиваются: директор жив и до медпункта дойдет только на одной гордости, и гордость же не даст ему завтра отменить Совет. Бэка в этом уверен, как в самом себе. Натали кивает ему, оставляя следить за ситуацией. Теперь уже не ей и не Ривайену решать — дальше решать Рину. Сэм спокойно стоит у окна и держит защиту, не давая мерцающей сети Натали превратиться из барьера между ним и остальными в клетку.
***
Колин бежит по лестнице: тяжелый, шумный и порывистый. Он пьян от адреналина и где-то внутри напуган.
Ему немного стыдно за себя, за то, что оплошал. Мнил себя «железным человеком» и «каменной стеной», а свалился от одного удара. Хотя, с другой стороны, штопать Тобиаса после поединков и самому испытать на себе силу Заклинателя — это совсем не одно и то же. От пережитого у него немного дрожит всё сразу: губы, руки, ноги. Сердце так вообще прыгает то в желудок, то в горло.
Колина почти сразу после нокаута нашли Иннокентии, облили холодной водой. Он решил, что достали снег с подоконника, растопили и на него вылили — так сильно в нос ударило морозом и промозглостью, как нашатырем. Привели в чувство, сказали коротко, что в школе Самюэль и в кабинете директора раскрыта Система. Глаза у них при этом были страшные, словно они лично пережили «Восстание живых мертвецов». Потом рванули куда-то по бесконечным коридорам так, что Колин не сразу сообразил, что остался один. А теперь он бежит за подмогой, точно не зная куда, но кажется, главное не «куда», а быстро. Пробегая мимо какого-то аппендикса с запасным выходом, он краем глаза замечает на полу у стены какое-то слабое движение. Тормозит. Возвращается. Судя по белой гриве волос — это Тобиас. И Рин. Нашли время нежничать!
***
Рин приходит в себя от того, что его губ касаются. Касание знакомое — даже не открывая глаз он знает, что это Тобиас: сухие губы, острый язык, вкус сигарет, расслабленность. Но есть в этой расслабленности что-то незнакомое. Мягкое и долгое. Тобиас никогда его так не целовал. Его губы всегда были напряженными. Даже первый поцелуй был немного злым. Сейчас совсем не так. Сейчас Рин не хочет, чтобы Тобиас останавливался. В голове легко и тяжело в ногах, как будто туда-то вся кровь и отхлынула, а спина прогибается, как податливый пластилин. Тело реагирует само, не спрашивая у Рина, что он по этому поводу думает. А Рин вдруг заливается краской, как будто это первый его поцелуй, стесняется открыть глаза, но тянется вперед весь, вслепую находит ладонями впалые щеки, хочет перехватить инициативу, смешно открывает рот, как рыба в воде, но Тобиас не позволяет.