Сердце у Рина начинает биться быстро, посылая горячую кровь прямо в мозг, начинается пожар, лицо горит, рука соскальзывает с шершавой щеки вниз, останавливается на груди, там, где также бешено бьется сердце Тобиаса. Дальше ладони падать некуда и она замирает на разлете ребер, как Рин замирает в объятиях — послушный и притихший. Он словно растворяется в Тобиасе, становится не собой, видит не своими глазами, и в голову приходит откуда ни возьмись бредовая мысль, что в этом поцелуе чувствуется горечь, непонятная горечь скорого расставания. Он резко раскрывает глаза и отстраняется чтобы спросить: «Почему?».
— Вот вы где! — раздается над самым его ухом. — О! С этим козлом вы уже разобрались! Скотина! Так ему!
Рин поворачивает голову. На Колине нет лица, вернее оно есть, но красное, как маков цвет, глаза вращаются и вылезают из орбит, он растрепан, и на раздувшейся скуле у него зреет здоровый синяк.
— Хватит тут сидеть. Скорее! Там Сэмюэль!
Колин подхватывает отплевывающегося, бестолково дергающегося и совершенно оглушенного Николаса, как мешок с углем взваливает его себе на плечо. «Трофей понесу сам, хоть в этом от меня польза будет». И бежит дальше по коридору.
Рин, забыв о чем хотел спросить, вскакивает и бросается следом, не оборачиваясь.
Тобиас неохотно и тяжело поднимается на ноги. Связь, которую он только что видел так ясно, так ярко, чувствовал так сильно — ее больше нет. Только там, где лежала ладонь Рина, осталась тонкая ниточка, еле заметная, как рваная октябрьская паутина. Зато связь с Сэмом восстановлена, тянет цепью к его ноге.
***
Рин бежит со всех ног. Сэмюэль всю жизнь был для него особенным. Тем, кого любили все без исключения. Тем, кому можно доверить тайны. Тем, кто мог все изменить только к лучшему. Именно к такому Сэмюэлю Рин несется на всех парусах. В голове бьется одна мысль — «Как?!» Но разве это главное? И какая разница «как»? Главное, что жив. А в этом Рин не сомневается. Он понял это сразу, как только взглянул в глаза Колину. Эти глаза не врали, и в них было столько всего намешано, что и поцелуй, и Тобиас отошли на второй, далекий как северный полюс, план. Осталось только одно желание — встретиться, обнять, прижаться, почувствовать счастье. Чудеса случаются.
Рин врывается в кабинет, чуть ли не впереди Колина. Замечает, что свет не горит, но на дворе распогодилось. Луна смотрит в окно круглым слепым глазом, а в открытую дверь из коридора брызжет электричеством. Свет из коридора и луна создают необычное освещение, разбиваются на блики в стеклах шкафов, в дрожащей зеркальной поверхности огромного окна. От неожиданности Рин останавливается на середине и только тут втягивает в себя тяжелый приторный запах крови, от неожиданности еле-еле удерживается на ногах, делает по инерции еще один шаг вперед к высокому ладному силуэту Сэма на фоне окна и оскальзывается. Упав назад и больно ударившись копчиком, нащупывает под рукой мокрое и острое. Смотрит — на полу кровь размазана множеством ног по светлым плиткам, и осколки лопнувших лампочек торчат из нее, как пайетки. Во рту появляется металлический привкус, а перед глазами множество светлых точек с темными краями. Рину становится страшно. Он точно знает, что уже видел такое в кошмаре, а сейчас словно опять в него вбежал, ошибившись дверью.
Растерянный взгляд Рина мечется между Бэкой и Юрасей, перескакивает на Колина и находит, наконец, ярко вычерченный на фоне окна силуэт. В груди ухает — ошибки быть не может. Это его Сэм, выученный наизусть, от слегка закрученных у висков волос до широкого разлета в плечах и выразительно поднятого подбородка. Брат красив до безумия. Он улыбается широко, беззаботно и машет Рину рукой. Какое облегчение — Рин тут же забывает о кровавых разводах на полу, поднимается, доходит до мерцающей сетки. Почему она здесь? Зачем? Сэмюэль стоит близко, можно просунуть руку, даже две, наконец обнять, расплакаться от радости. Но вдруг освещение меняется, и становится заметно, что есть во всем этом какая-то фальшь: в том, как Сэм стоит, как смотрит, как щурит глаза, как растягивает губы. Рину вдруг хочется не обнять, а встряхнуть брата от души, как трясут забарахлившие часы. Что за наваждение? Рин в недоумении отступает на шаг, всматривается и не перестает не узнавать, словно ему подсунули бракованное. Порыв счастья, что принес его сюда, развеивается. Вместо него между ним и Сэмом встает невидимое препятствие.
Время идет, и Рин каждой клеточкой чувствует, как опасно натягивается между ними неловкое молчание. Сэм все также слащаво улыбается, но это совсем не та улыбка, и совсем не тот Сэмюэль, которого знал Рин. У того Сэмюэля улыбка могла растопить любой лед, любые недоразумения. У этого — она не касается глаз. У того Сэмюэля глаза были добрые, у этого — сумасшедшие, царапающие, совсем как у больного хищника. Что не так? Рин пришел не вовремя? Опоздал? В чем-то провинился?
И почему все вокруг молчат: и Иннокентии, и Колин, и Сэм. Словно чего-то ждут. Рин тоже молчит — боится, что если откроет рот, то голос его будет фальшивым, как белозубая улыбка Сэма. Но внутри он кричит так, что закладывает в ушах. Да что с ними не так?
Наконец кое-как формулирует свои чувства и выдает:
— Я рад, что ты жив, Сэм. Но, кажется, я не рад нашей встрече. Происходит что-то нехорошее. Ты очень изменился. Я тебя не узнаю, брат.
Лицо Сэма не меняется. Оно все такое же приторно-радостное, но глаза стекленеют и спустя мгновение наливаются досадой. Вдруг Рин замечает, как взгляд Сэма скользит поверх него. Оборачивается и видит стоящего в дверях Тобиаса, ссутулившегося, почти жалкого.
— Я понимаю, у тебя шок, — Сэм пытается говорить ровно, уверенно, но давится обидой, вот почему слова совсем не убеждают, а скорее отчитывают. — Мне надо было тебя предупредить. Сейчас нет времени все объяснять. Но дома отвечу на все вопросы. Тобиас, подойди и сними заклинание. Это приказ.
Тобиас вздрагивает как от удара, делает от двери один шаг вперед. Когда Бэка протягивает руку, чтобы остановить, он говорит бесстрастно, не поворачивая головы, так, словно Бэка совершенно чужой человек:
— Не стоит. Он прикажет мне драться.
И Бэка убирает руку.
Тобиас проходит мимо, даже не взглянув на Рина, но сам Рин замечает, как лицо Заклинателя осунулось, кожа стала сухой и пористой, похожей на грубую дешевую бумагу, на которой теперь можно писать все, что взбредет в голову. У сетки Тобиас ведет рукой по нитям Натали. Они тянутся за ним, будто привязанные, и падают на пол, как только он брезгливо стряхивает их с пальцев.
Видеть Тобиаса таким обреченно-послушным и раздавленным больно. Видеть холодное и пренебрежительное лицо Сэма — тоже. Это больше не Тобиас, которого знал Рин. Это больше не Сэм, который его растил.
Вдруг Тобиас поворачивается, и Рин ловит его прежний взгляд, видит расширенную шафрановую радужку, видит связь ясно, как мост, по которому туда-сюда пробегают то раскаяние, то воспоминая про волшебный круг зеркал и про рассказ Рина о том, что значит правильно смотреть на человека, то ярость, то вина, то нежность, от которой ломит сердце. Тобиас держит связь из последних сил, всего одно мгновение, а потом мост рушится. Но этого мгновения достаточно, чтобы Рин пришел в себя, чтобы его плохо отлаженный, постоянно дающий сбои рассудок обрел ясность и равновесие посреди ужасной сцены, как посреди своей комнаты с зеркалами. Словно по связи Тоби переправил ему часть силы, поместил ее в Рина, как в ларец — последний подарок. Рин смаргивает и все видит по-другому, видит, как в зеркалах, скрытое. В его памяти остается красивый и правильный Сэм, рядом с ним Сэм некрасивый и неправильный.
Между тем Сэм довольно потирает руки, стреляет глазами в сторону сидящего на полу Николаса в паутине еще не снятых стальных нитей, в сторону готовых его отбивать Инокентиев, в сторону Рина. Подходит, встает к младшему брату вплотную, отгораживая его от остальных.
— Отлично, — бросает через плечо Тобиасу, не отводя от Рина пристального взгляда. — Теперь освободи Николаса и мы уходим. Ринсвальд! Можешь меня обнять, мальчик мой. Наконец-то мы снова вместе.