1 Глава
* Шкряб Шкряб*
По пустой комнате раздавался противный и назойливый звук, от которого стыла кровь в ушах. Он отталкивался о холодные и дряхлые стены, проникал в голову и, дребезжа по венам, возобновлялся заново. Было похоже, будто кто-то упрямо пытался процарапать деревянную перегородку своими когтями, а возможно, и зубами.. Наверное, пора открыть глаза и спугнуть ночного гостя, наконец оказавшись в тишине. И тогда шум городской жизни, доносящийся из открытого окна, убаюкивающе начнёт напевать свои песни. Надо просто открыть глаза. Но я не мог. Я знал, что это не поможет. Мелодия ночных шорохов не исчезает только от одного взгляда. Я давно к этому привык.
Я повернулся на бок. Приятная лёгкая ткань обволакивала моё тело, как мать, пытающаяся защитить своё дитя. Хоть и было только начало ноября, но солнце уже вставало с опозданием, всё дольше оставляя комнату в кромешной темноте и погружая её в забытьё. Ветер, что так активно бился о стены дома, находя трещины и щели, просачивался в комнату, играл в волосах, заставляя тело содрогаться. Пальцы давно онемели.
Постепенно шорох становился тоньше, призрачным и едва различимым. Долгожданная тишина настала, но она была в новизну моим ушам, настолько, что заставляла услышать свистящий и пульсирующий звон. Я открыл глаза. «Похоже, сегодня мне не удастся поспать», - с тоской, перекрывая звон, пронеслась мысль. Перед моими глазами проносилась непроглядная, долгая и размашистая чернота. Где-то в ней, как в танце, кружились бесшумные тени, недоступные человеческому разуму.
Из головы не покидали мысли о постороннем шуме, что не так давно мучил меня. Что это было? Кто это был? Кто мог издавать такой омерзительный скрежет? « Крысы, - проговорил голос в голове.- Это точно они». Других вариантов я не мог придумать. Он был самым логичным, остальное я не мог принять.
2 Глава
Я так и не смог сомкнуть глаз. Шорох, этот проклятый скрежет, эхом отдавался в моей голове даже сейчас, при свете наступившего утра. Лучи врывались в открытое окно, не ожидая приглашения. Комната, что недавно напоминала камеру пыток, при свете становилась доброжелательной и уютной, насколько это было возможно, учитывая старые порванные обои и мебель, пережившую многих постояльцев. На ней слоем лежали тонны пыли, но мне было не до этого.
Всё так же лёжа на кровати, я следил за пылинками, которые кружились, разъединялись, но всё равно, находясь рядом друг с другом, оседали на поверхности. Они будто разговаривали на языке танца: ссорились, мирились и любили. Вся их жизнь построена на движении.
Будто боясь потревожить их, я старался лежать неподвижно. Только грудная клетка еле-еле поднималась, указывая, что я всё ещё жив. Я тоже крутился в танце, как и пылинки, но один, и чувствовал, что приближаюсь к своему концу, так и не почувствовав буйство жизни. Теперь мне оставалось танцевать прямо, точно по инструкции: не наворачивать круги, не сбиваться и не сходить с пути. В молодости такие ошибки простили бы, назвав « жизненным уроком». Но уже поздно.
— Пора,- со вздохом прозвучал грубый и сиплый голос.
На кухне жизнь кипела своим чередом. Оттуда доносился пряный запах и смех. Все в этом общежитии либо выросли здесь и не собирались уезжать, либо это были старики в возрасте восьмидесяти лет. Это место стало им домом, а люди - семьёй. Они женились, разводились, рожали и воспитывали в этих стенах. Это был отдельный мир. И они не хотели в этот и без того хрупкий мир принимать чужаков. Местные давно потеряли смысл стремиться к лучшему, смирившись с тем, что имеют.
Здесь везде были потёртые, блёклые обои, на которых писали влюблённые свои имена. Да, их пытались закрасить, но нелепым, кричащим цветом, так не подходящим к стенам. В коридорах развешивали мокрую одежду сушиться, не боясь, что кто-то может украсть. Детей оставляли одних, ведь здесь все доверяли и знали друг другу. Тут легко можно встретить мужика в трусах, разгуливающего по прихожей, или курящую мадмуазель в кресле, а не на балконе. Казалось, что стены защищают их от злобного окружения снаружи, а они, в свою очередь, как послушные псы, смиренно сидели на месте. Приехав сюда однажды, уже никогда не уедешь. Об этом знали все.
Я чувствовал, знал, что в семью меня не примут, я - чужой.
Долго не думая я быстрым движением открыл дверь, и в лицо хлынул пряный запах, ставший сильнее. Внутри, возле плиты, стояли две молоденькие девушки, что-то бурно обсуждавшие. А за потрепанным столом сидела бабушка с ее внукам. За спиной раздался грохот двери; видимо, находясь в тревожном ожидании, я открыл её слишком сильно. От этого резкого звука все замолчали, вызывая мурашки по коже. По полу пролетел холодный, леденящий ветерок, задевающий ноги. Собравшись силами, я прошёл дальше, не обращая внимания ни на холод, ни на пристальные взгляды.