Но, кажется, человек с повелительным голосом понял это и немного сдвинулся с места, на котором только что был. Так что его глаза оказались прямо над моими.
Они, эти странные глаза, из карих посветлели в зелёные — и взгляд мягко, будто паутинка, опустился на мои. Мягко, а потом внезапно ударил, пробивая голову насквозь. Моё тело рывком изогнулось — только голова лежала неподвижно, словно этот всё ещё светлеющий взгляд пригвоздил её к столу, на котором я лежал.
Кажется, едва моё тело подпрыгнуло, люди, окружавшие стол, отшатнулись от него. Испуганные и взволнованные восклицания оборвались, как только человек, пронзивший меня взглядом, резко поднял руку в жесте, призывающем к молчанию.
— Андрей, слушай себя, слушай своё тело!
Еле слышный шёпот завораживал. И я попытался выполнить то, что мне предложили. Я услышал разодранную кожу, умирающую под натиском проникающего в неё яда, я услышал растворяющиеся в отравленной крови последние жизненные силы организма — и понял, что пора уходить. Перед глазами, дрожа и плывя в расплавленном воздухе, появилась настолько чёрная, что не давала разглядеть свои очертания дверь. Этот странный цвет околдовывал и заставлял приближаться к этой двери. И я шагнул раз, другой... Дверь наплывала на меня, притягивала — как обещание лучшей жизни... Но после смерти. Или даже в самой смерти...
— А теперь иди за мной, — повелительно сказали сверху, откуда всё ещё проникал в моё маленькое живое пространство призрачный зелёный свет.
Опустив глаза, я увидел, что стою на краю пропасти. Ещё шаг к манящей двери — и я бы рухнул в бездну, дно которой скрывал багряно-жёлтый огонь.
Вокруг левой руки замерцало зеленоватое пушистое облачко. Я будто сунул горящие от боли пальцы в успокаивающий влажный снег. Как хорошо-о...
Облачко чуть вытянулось. Я испугался, что вернётся боль, и шагнул за ним, продолжая держать кисть в снежном холоде. Облачко росло и вскоре уже обволокло всю руку. Но постоянно куда-то пыталось улететь. Правда и то, что оно терпеливо дожидалось меня. И я наконец сообразил: чем дальше от пропасти, куда я чуть было не шагнул, тем больше становится облако, обволакивающее меня ощущением здорового тела. И, когда я это понял, конечно же, поспешил за ним...
... Прохладная ладонь провела по моим глазам раз, два...
— Всё. Жить будешь. Открывай глаза. Не бойся.
Ему легко говорить: «Не бойся». А я откровенно трусил. Вот открою — и глаза чуть ли не ошпарит, точно к ним поднесут горящий факел.
— Дай сюда, — немного недовольно сказал повелительный голос надо мной, а через секунды на мои веки опустилась свежайшая прохлада: кто-то протёр их чем-то влажным — и стало легко-легко... — Ну? Андрей!
Ресницы слиплись. Но не оттого, что на них до сих пор яд. Оттого, что свежая влага не высохла. Ну, это я уж точно переживу.
Ничего не понимающий, я приподнялся на локтях и недоумённо огляделся. И — покраснел. Хорошо, что кто-то сердобольный накинул на меня простыню. На столе — голышом... Фу ты ну ты...
Посмеивающийся (с облегчением) Люциус и сердитый Ледяной Джин помогли мне спуститься со стола и, доведя до кушетки, сесть. Оказывается, мы в кают-компании... Где-то далеко кто-то гнусаво заорал печальную песнь одиночества. Диана вздохнула и выбежала из кают-компании. Чтобы вернуться с Тиссом на руках.
Испуганная Клер стояла чуть в стороне — почти рядом с Даном, который смотрел на меня так ошеломлённо, словно увидел, как я выхожу из ада.
Я же взглянул на Мангуста и ссутулился. Всё. Выгонит.
Ну да. Все мысли о том, что снова потерял работу. Кто побывал на моём месте, тот представляет, что это такое — остаться безо всякой надежды на нормальное существование. Раньше мешал Тисс. Резвого кошака выдержит не всякая команда. Теперь — виноват в потере работы я сам. Точнее, моё психическое состояние, как я это понимал. Получается, мне пора идти в какую-нибудь благотворительную лечебницу. Для психов.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Мангуст и сел на мою же кушетку так, будто в седло лошади: она узкая — он и спустил ноги по обе её стороны.
— Нормально.
— Дан, принеси ему одеться. Замёрзнет. Андрей, когда всё это началось?