Они занимались любовью по десять раз на дню, в перерывах готовили что-нибудь на скорую руку, быстро поглощали пищу и снова забирались в постель. И Юльке почему-то все чаще вспоминалась фотография, увиденная как-то на выставке: белая стена, криво висящая картина, и двое молодых людей в абсолютно пустой комнате, где только эти голые стены, деревянный пол и высокий потолок… У нее не было ощущения общего дома, и тогда она придумала для себя легенду: эту квартиру они снимают вместе с Сережей. Они еще не знают, сколько здесь проживут, и поэтому не спешат обосноваться и позволяют духу хозяйки беспрепятственно разгуливать по комнатам… Так стало значительно легче. И вот теперь, когда Сергей заговорил об этих ужинах и кухонных фартуках, Юлька вдруг поняла, что все изменится…
— А ты на самом деле хочешь, чтобы все было так?
— Конечно, — ответил он совершенно серьезно и тихонько погладил засохшую царапинку на ее голени. — А еще я знаю, о чем ты хочешь сейчас поговорить.
— О чем?
— О Палаткине и Селезневе, и о том, что пора объяснить все твоим коллегам по работе, да?
Юлька поморщилась и села на диване, обхватив руками колени. Она действительно думала о Селезневе, одним фактом своего существования отравившем то самое лучшее, что появилось в ее жизни. И еще она думала о Сереже, у которого хватает благородства самому предлагать ей этот разговор. То, что объяснение с сотрудниками «Сатурна» неизбежно, она поняла уже давно, и теперь ее больше волновало даже не то, что подумают о ней дамы из экономического отдела. Бог с ними, в конце концов! Она виновата и должна понести наказание. Но вот при чем здесь Сережа? Юля часто представляла, как будет возвращаться из банка с безжизненным, перевернутым лицом, еще не отошедшая от вылившегося на нее презрения. А он будет заглядывать в ее глаза снова и снова, чувствовать себя виновным в том, что он не Селезнев! И будет мучиться от того, что природа и родители дали ему именно такую внешность, уже прославленную однажды, и тем самым уготовили ему вечную роль «двойника», «клоуна», «поразительно похожей копии»…
Юлька помнила об этом, но говорить совсем не хотела. «Я должна все решить и все сделать сама. Может быть, на самом деле, стоит подыскать себе другую работу?» — подумала она, а вслух произнесла:
— Сережа, ты можешь пообещать мне одну вещь?
— Да, — он тоже сел на диване и посмотрел на нее спокойно и внимательно.
— Я хочу, чтобы мы прожили эти последние дни твоего отпуска как нормальные счастливые люди. И поэтому я объявляю табу на фамилию Селезнев. Мы не будем вспоминать о нем, мы не будем говорить о нем, мы будем выключать телевизор, как только на экране появится его самодовольная физиономия. Мы останемся только вдвоем — ты и я… А там посмотрим.
Сергей взъерошил пальцами ее волосы и тихонько поцеловал в затылок:
— Юлечка, Юлечка… Но ведь Селезнев ничего не…
— Все, табу! — она легонечко стукнула пальцами его по губам и прижалась к нему горячим, вздрагивающим телом…
Видимо, Палаткина тревожили те же мысли, потому что на ее предложение о табу он откликнулся с явным энтузиазмом. И теперь, уже когда Юлька нечаянно касалась в разговоре опасных тем, будь то окончание его отпуска или ее предположительный переход в другой банк, он ловко переводил беседу в более спокойное русло. Запрет на произнесение фамилии Селезнева соблюдался свято…
Сегодня она во второй раз осталась дома одна. Ненадолго, всего на какой-нибудь час, Сергею срочно понадобилось по каким-то делам заехать к Мишке. Юлька сидела на кухне и раскладывала на столе простенький пасьянс, который почему-то никак не хотел сходиться. Она загадала, что если соберет его с одной попытки, то выпутается из истории с Селезневым без видимого ущерба для себя и Сережи, если с двух — то неприятности, конечно, будут, но не глобальные, а если с трех — то придется изрядно помучиться. Пасьянс было положено раскладывать всего три раза, но Юлька делала уже четвертую попытку, постепенно переполняясь ненавистью к червовой даме, которая никак не позволяла вытащить из-под себя ни шестерку, ни девятку. Неожиданно из коридора донесся телефонный звонок. Пытаясь на ходу попасть ногой в тапку, она доскакала до аппарата и сняла трубку.