Юрий появился в дверях, как всегда, неслышно.
— Ужинать будем? — спросил он как-то чересчур весело.
— Будем. — Татьяна захлопнула журнал, поднялась с кресла и, слегка переваливаясь, пошла на кухню. Ей вдруг ужасно захотелось почувствовать, как ходит женщина, которая носит большого уже ребенка.
— Не ковыляй, как уточка, — Коротецкий легонько щелкнул ее по затылку. — Ты что, готовишься к исполнению роли беременной женщины?
— Да, — ответила она внятно и, обернувшись, посмотрела ему прямо в глаза. «Поймет? Не поймет?» Не понял…
— A-а, я-то думал, что в этом фильме ты будешь играть какую-нибудь ветреную любовницу. Ну что ж, жена — это тоже неплохо…
Он подошел к плите, сняв крышку, заглянул в сковородку и намеренно восхищенно втянул ноздрями воздух:
— Ах, как чудесно пахнет!
Татьяна остановилась у посудной полки, взявшись рукой за край тарелки. За своими переживаниями будущей матери она сразу даже и не заметила, что с Юркой что-то происходит. Ну, конечно! Эта нарочитая веселость, это нежелание помолчать хотя бы минутку. Конечно, ведь в тишине увянет искусственная улыбка и будет слышно сдерживаемое дыхание. Почему-то человеку, который сильно чем-то взволнован, всегда кажется, что он дышит слишком громко и часто, и он начинает задерживать вдох, чтобы не привлекать к себе внимание. И тогда следующий вдох, на самом деле, получается судорожным и громким. Человек старается еще больше и начинает дышать все чаще. Короче, замкнутый круг…
— Юра, — она обернулась со спокойной улыбкой на губах. — Что-то опять случилось?
И по его тону опереточного героя, которым он произнес: «С чего ты взяла?», Таня безошибочно поняла, что произошло что-то серьезное. В этот раз Коротецкого даже не пришлось расспрашивать. Он начал сам, мучаясь от осознания того, что говорить это вроде бы не нужно, и в тоже время страстно желая с кем-нибудь поделиться переполняющими его чувствами. Отложив кусок серого хлеба на край тарелки, Юрий привычным жестом потер переносицу и как можно более равнодушно произнес:
— Тань, ты помнишь Юлю Максакову, которая работает у нас в экономическом отделе?.. Ну, ты когда идешь ко мне в кабинет, все время проходишь мимо их двери, она у них вечно открыта… Она — молоденькая такая, симпатичная шатенка, сидит за вторым столом. Волосы у нее еще роскошные…
«Надо же, он назвал ее симпатичной! И волосы роскошные вспомнил, — подумала Татьяна, продолжая разрезать ножом ростбиф и чувствуя, как неприятно заныло в груди. — Еще неделю назад она была просто его бывшей женщиной. Женщиной, о которой мне не нужно было ничего знать, кроме самого факта ее существования».
— Ну-ну, что-то припоминаю… Да, сидит рядом с кудрявой блондиночкой?
— Точно! — оживился Юрий.
— И что с ней?
— Да с ней ничего… Просто по банку некоторое время назад поползли слухи, что она встречается с Селезневым… Ну, с тем самым, с которым тебе предстоит играть. Никто, конечно, не верил. А сегодня шел я мимо экономического отдела и увидел, что этот самый Селезнев стоит рядом с ней… — Коротецкий на секунду замолчал.
— Ну и что дальше? — настойчиво поинтересовалась Татьяна.
— Стоит с ней рядом и… целует ее.
Фраза далась Коротецкому с большим трудом. Но, похоже, он был рад, что наконец выговорил ее, выдрал, как больной зуб, не дающий думать ни о чем другом. Дальше пошло легче, уголки его губ слегка вздрогнули, глаза погасли, как у человека, впадающего в транс.
— Ты знаешь, она была в этот момент такая красивая… Я даже подумал: неудивительно, что ее выбрал сам Селезнев. И почему я раньше этого не замечал? Юлька все время казалась мне очень обычной, а тут оказалось, что и губы у нее чувственные, и глаза глубокие… Удивительно…
— Ничего удивительного. — Таня деловито опустила в рот кусок ростбифа и с ужасом подумала о том, как будет глотать. Незнакомая давящая боль подобралась уже к самому горлу. Она прокашлялась. — Я говорю, ничего удивительного. Эта девушка всегда казалась мне весьма и весьма симпатичной. Просто ты — не очень наблюдательный мужчина. А я так запомнила ее еще с самого первого раза…