Он вернулся из Лондона за несколько дней до Рождества. Вдова приготовила ему пирог и печеного гуся. Он поблагодарил ее, расплатился, пожелал хорошего Рождества. Вдова кивнула неодобрительно — Джон не ходил в церковь, даже по большим праздникам. Он поднялся наверх, переоделся в домашнее, умылся, сел в кресло с газетой, посматривая на окно. Было холодно, но он не закрывал — ждал свою Кошку. Газета напоминала читателям, что сегодняшняя ночь будет самой длинной в году — зимнее солнцестояние.
Уставший с дороги и разочарованный — Кошка не пришла — Джон лег в кровать и тут же уснул. Проснулся он от прикосновения легких губ к лицу и волн жара, проходящих по его телу — забытое за много лет ощущение, и как же он без этого жил. Черные длинные волосы падали на его голую грудь — женщина расстегнула его рубашку.
— Кто ты? — спросил Джон, переводя дыхание между поцелуями.
— Анона, — ответила она. — Шшш. Муццито. Эт нон хабен темпус.
Ее зеленые глаза мерцали в свете полнолуния из окна, она была дикая, гибкая, такая прекрасная, что словами не описать. Как ночь, как луна, как огонь.
Джон проснулся один, среди разбросанных простыней и одежды. Окно было открыто, на полу у кровати спала Кошка. Проснулась, посмотрела на него долгим взглядом. Прыгнула в кровать, потерлась о его плечо знакомым движением. Сердце Джона замерло.
Кошка спрыгнула с кровати и отправилась на кухню. Джон шел за ней, недоуменно качая головой и застегивая рубашку. Открыл холодную кладовку, достал бутылку молока, блюдце. Кошка пила жадно, Джон тоже захотел пить, приложился к холодному горлышку, выпил половину большими глотками.
— Лиона, — сказал он тихо. Кошка подняла голову, посмотрела ему в глаза и пронзительно мяукнула. Колени у Джона ослабели, он осел на стул, бутылка упала на пол, белая лужа расползлась по кухне. Кошка смотрела на него с явным неодобрением за перевод продукта.
Дни шли, все было, как раньше. Странный сон не отпускал Джона, но больше не снился. Кошка с удовольствием откликалась на Анону, слушала его рассказы, вечерами сворачивалась на столе у радиоприемника.
Второй раз она пришла летом, в июне, в конце самого длинного в году дня. За окном шел обложной дождь, пахло розами. Она стояла в дверях, голая и молодая, черные волосы стекали по плечам.
— Анона, — сказал Джон.
— Си, — сказала Анона. Она бросилась к нему, поцеловала жадно, он сразу загорелся, но отодвинулся от нее с мучительным усилием.
— Но, — сказал он, показал ей на стул рядом. — Дик! Эдаре тотум.
Она посмотрела на свои руки, несколько раз сжала и разжала пальцы, как будто заново к ним привыкая. Потом села и заговорила.
Анона упала на колени, в пыльный гравий, едва взглянув в лицо богини.
Лицо было темное, широкое, почти человеческое в своей красоте, совершенно запредельное в своей ужасности. Глаза блестели множеством мелких серебряных граней, зрачков не было, было не понять, на что смотрит богиня — на закат, на море или на маленькую фигурку у ее ног.
— Знаешь ли ты, кто я? — голос ее был удивительно нестрашным для грозного высшего существа, глубоким, мелодичным, смутно знакомым.
Анона закивала, глотая слезы. Она так устала! Две недели она пробиралась к морю, стараясь держаться вблизи дорог, но не попадаться никому на глаза. Ела коренья, листья, била птиц пращой. Мариус описал бухту, где будет ждать ее с лодкой. Он сказал — они поплывут вокруг острова, к северу, где климат суровее, деревья выше, растить еду труднее, но охота богаче. Он сказал — они будут свободны и будут любить друг друга.
— Моя госпожа Минерва, — пробормотала девушка. — Я знаю, что сильно провинилась…
— Минерва… Да, теперь я и Минерва, ведь так Рим простирает себя в мир, добавляя личины своих богов к тем, кому молятся покоренные народы. Но много веков я принимала молитвы и жертвы как Сулис. Ты знаешь меня, ты жила в моем городе и пила воду из моих источников. Кто я?
— Возмездие, — прошептала Анона, поднимая глаза.
— Знаешь ли ты, как любила тебя Юлия Домна, рабыня?
Анона кивнула — она знала в точности, как именно любила ее стареющая хозяйка, и как часто и в каких позициях ей следовало проявлять ответную любовь. И как все изменилось и стало невыносимым, когда Мариус…
— Я полюбила, богиня, — сказала она. — Я не могла объяснить госпоже, она бы не стала слушать.