Она ошибается. Получасом позже мы находим не удравшую неживую душу по прозвищу Сержант. Он сидит, привалившись к наполовину обрушившейся железобетонной стене, и при виде нас долго не может поверить, что ему не мерещится.
— Я уж думал, придётся подыхать медленно, — говорит Сержант, убедившись, что мы, пускай и восставшие из мёртвых, но не привидения. — Теперь хоть будет, кому меня пристрелить. Сам не смогу, рука не поднимается. Манипулятор, мать его, не поднимается, я хотел сказать. Пристрелите меня, когда попрошу?
— Что здесь произошло? — игнорирует вопрос Анка.
— Да бросили они нас. Третьего дня эвакуировали командный состав и обслугу. Кто не хотел, тех… — Сержант делает секундную паузу. — На металлолом.
— А ты, значит, не захотел? — уточняю я.
— Я сначала не поверил, не мог поверить. Я тут взял одного за жабры, думал выбить из него, что происходит. Да не успел — началось.
— Какого ещё «одного»?
— Штатского, — бросает Сержант и, скрипя механическими суставами, поднимается. — Пыль набилась, — объясняет он. — Скрежещу, как ветхая рухлядь. В общем, запер я этого в подсобке, он там до сих пор сидит, если не сдох. Хотите навестить?
Не знаю, тот ли это, который задавал мне вопросы в лаборатории, или какой другой — лица под намордником, похожим на водолазную маску, я не разглядел ни в тот раз, ни теперь.
— Скажите, штатский, хотите ли вы жить? — обращаюсь я к нему. Теми же погаными словами, которыми спрашивали меня.
Он вскидывается, затем безвольно оседает на грязный, серый от цементной крошки пол. И молчит.
— Жить хочешь, гнида? — подступает к штатскому Сержант. — Тебя спрашивают! Ну?!
— Вы оставите… — голос у штатского дрожит, — меня в живых?
— Возможно, — говорит Анка. — Не гарантирую. Рассказывайте.
— Что рассказывать? О чём.
— Обо всём. О войне, в первую очередь.
— О войне, — повторяет живой вслед за Анкой. — Война три года назад закончилась.
— Что?! — уцелевшим манипулятором я отодвигаю Анку в сторону и корпусом подаюсь к живому. — Что значит «закончилась»?
— То и значит. Воюющие стороны подписали мирный договор.
— А как же… А как же мы?
Он начинает рассказывать, у меня от его слов идёт кругом уродливая, квадратная, набитая электроникой голова с титановой черепной коробкой по центру.
Три года назад военные действия закончились. Мы — остались. Заключённые в металлические оболочки и обречённые на существование мертвецы.
Перед разумным добрым вечным человечеством встал вопрос, как поступить с десятками миллионов остановивших войну недолюдей. И в особенности с большинством из них, умеющих лишь одно — уничтожать себе подобных. Три года этот вопрос безуспешно решался в правительствах двух сотен стран и в Организации Объединённых Наций. Человечество раскололось на две части. На гуманистов, призывающих признать нас людьми и взять на себя заботу о нас со всеми вытекающими и крайне неблагоприятными последствиями. И на рационалистов, убеждающих признать нас не людьми и потенциальной угрозой для человечества, а потому немедленно уничтожить.
Мы находились в неведении — все, от рядового до генералиссимуса. Мы продолжали держать оборону от не собирающегося атаковать врага и уничтожать отчаявшихся смертников, которым блок самосохранения не позволял покончить с собой самостоятельно.
Так продолжалось до тех пор, пока рационалисты не одержали победу. Договор о тотальном сокращении биомеханического оружия был подписан ведущими державами и принят к немедленному исполнению. Таким образом, наша участь была решена: освободившееся от бремени человечество вздохнуло свободно.
— Это всё? — спрашивает Сержант, когда штатский, наконец, умолкает.
— Всё. Как вы поступите со мной?
— Надо найти коммуникатор, — говорит Анка. — Наверняка какие-то средства связи уцелели. Пускай за ним прилетают, забирают его. Он, собственно, ни в чём не виноват.
— Точно, — соглашаюсь я. — Мы тоже не виноваты.
Я вскидываю уцелевшую конечность. Лазерный луч разваливает штатского пополам.
— Игорь.
— Да, милая.
Год прошёл, прежде чем я научился выговаривать это слово. Мы живём… Мы не живём в бывшем убежище, в паре километров от уцелевшего склада. Батарей хватит тысяч на пять эдак лет.
Сержант ушёл, мы не знаем куда. Он не вернулся, мы не знаем откуда. А мы продолжаем не жить.
Для чего мы не живём и сколько ещё захотим не прожить, мы не ведаем. Впрочем, людям это неведомо тоже, а мы не люди, и, значит, нам проще.