Вот оно что, понял Олесь. С ними стали происходить одни и те же вещи. Мало того, что они зачастую хором произносили одинаковые фразы на одном языке. Иногда Олесь даже видел, о чём Лайма думает. Не глазами видел, а иным, внутренним зрением. У них образовалась синхронность в поступках, в событиях, в мыслях. Или, скорее, даже не синхронность, а близость. У них даже зубы ныли одновременно.
Ещё через неделю Лолла слегла с головной болью. С ней это происходило не впервой, кибернетический доктор поставил привычный диагноз «мигрень» и прописал покой. Однако на этот раз вместе с Аоллой слёг и Шандор, голова у которого в последний раз болела лет семь назад, когда на неё свалилась плохо закреплённая пудовая балка в трюме. Через пару дней, впрочем, мигрень у обоих бесследно прошла.
Олесю было не по себе. Он чувствовал, что начинает понимать, о чём говорила Лайма, когда речь заходила о вериле. Но только лишь начинает.
На Гимероте дальнобойщиков ждали и приняли со всем радушием. Поселение на экваторе планеты отчаянно нуждалось в технике. В людях, впрочем, оно нуждалось ещё больше.
— Может, останетесь? — уговаривал мэр на следующий день после того, как «Одиссей» состыковался с орбитальной станцией и встал под разгрузку. — Здесь прекрасный климат, плодородная земля и богатые месторождения металлов. Каких-нибудь двадцать лет, и колония превратится в центр галактического масштаба. Мы все станем богачами, но сейчас каждая пара рук на счету. Вы, парни, ко всему с жёнами — подумайте, ваши дети…
— Не будем об этом, — прервал мэра Шандор. — Мы с напарником хотели бы спуститься в селение.
— Да-да, конечно, я распоряжусь.
Колонисты устроили прибывшим торжественный приём в недостроенном вертолётном ангаре: с праздничным столом на полтораста персон, взращёнными в местных теплицах овощами и фруктами, ягодными наливками с настойками и танцами до утра. Аолла с Лаймой пользовались бешеным успехом, так что вскоре Олесь даже почувствовал нечто вроде ревности. Конкуренцию лигирянкам составляла разве что стройная жгучая брюнетка, из желающих потанцевать с которой выстроилась очередь.
— Это доктор Нильсен, — сообщил мэр. — Единственная незамужняя дама на всю колонию. И, между прочим, весьма строгих правил. Она у нас главный хирург в госпитале.
— Да? — заинтересовался Шандор. — В самом деле строгих?
Дождавшись перерыва между танцами, он растолкал толпящихся вокруг докторши колонистов и отвесил церемонный поклон.
Месяц дальнобойщики провели в безделье, наслаждаясь лучами местного светила, естественной силой тяжести и свежим, насыщенным кислородом воздухом. В поселении им отвели два сборных домика на окраине, колонисты обитали в таких же.
А может быть, и вправду остаться, думал Олесь, обнимая за плечи прильнувшую к нему Лайму и глядя на буйствующие краски заката. Уговорить Шандора и остаться. Мэр прав: пара десятков лет, и здесь будет райское местечко, а пока работа для них с Шандором найдётся. Что, собственно, ещё нужно. Любовь… любви, наверное, нет, страстей тоже никаких нет, впрочем, откуда им взяться, да и нужны ли страсти мужику, разменявшему уже четвёртый десяток. Зато есть пресловутый вериль. Лайма настроена на него, как тень… Если в этом и состоит вериль — чем плохая штука?.. Они вполне могут прожить многие годы вместе, пускай и без детей.
Надо поговорить с Шандором, решил Олесь. Завтра же и поговорю.
Назавтра откладывать не пришлось. Тем же вечером, едва зашло местное солнце, Шандор постучался в дверь сборного домика и поманил Олеся наружу.
— Я оставляю её, — Шандор отвёл взгляд.
— Что? — не понял Олесь. — Кого «её»? Где оставляешь?
— Послезавтра мы улетаем. Аолла остаётся здесь.
— Как это здесь? — опешил Олесь. — С кем?
— Ни с кем, — Шандор невесело хмыкнул. — Или с кем хочет. Этот её чёртов вериль слишком далеко зашёл. И потом…
— Что потом?
— Знаешь, я уже забыл, как это, когда спишь с настоящей женщиной. Не с суррогатом женщины, а с живой, жаркой, чувственной бабой.
— Понятно. Ты соблазнил докторшу.
Шандор фыркнул.
— Ещё вопрос, кто кого соблазнил. Неважно. Если честно, мне скверно, Олесь. На душе погано. Никогда не думал, что расстаться с девчонкой может быть настолько тяжело. Словно кусок от себя отрываешь. С кровью.
С минуту оба молчали.
— Ты уже сказал ей? — прервал, наконец, паузу Олесь.
— Нет ещё. Сегодня ночью скажу. Представляешь, боюсь говорить. Сам не знаю отчего.