— Вериль… — растерянно повторил Олесь. — Вот оно что. Ты хочешь сказать, что вериль… Что он залез мне в голову и то, что там есть, перекачал тебе? Скопировал меня, так, что ли?
— Не знаю, — Лайма нервно пожала плечами. — Наверное, так. И не так.
Олесь смежил веки и с минуту стоял молча, покачиваясь с пятки на носок.
— Со мной случится то же, что с Шандором? — не открывая глаз, спросил наконец он. — В один прекрасный день меня найдут на полу мёртвым? Вернее, найдут нас обоих?
— Нет, — Лайма подалась к Олесю, всхлипнула. — Не говори так. Вериль это не только кара, это ещё и счастье. Он… понимаешь, он… Я не могу объяснить. Ты или поймёшь это сам, или нет. Вериль не для двоих людей. Он для одного.
Олесь отстранился. До него внезапно дошло.
— Вот, значит, как, — пробормотал он. — Ты сказала сейчас, что землянина по имени Олесь больше нет? Так же, как лигирянки по имени Лайма?
Лайма не ответила, только смотрела на него влажными серыми глазами.
Вериль не для симбионтов, мучительно осознавал Олесь. Не для партнёров с параллельными жизненными процессами. И даже не для сиамских близнецов. Вериль просто превращает двух человек в одного. Сливает их сущности воедино.
— У нас когда-то была присказка, — проговорил Олесь тоскливо. — Жили они долго и счастливо и умерли в один день.
— Да, — Лайма потупилась. — Вериль дарит счастливую жизнь и счастливую смерть. Тому, кто этого заслуживает. Одному человеку. Который раньше был двумя.
— Наш вериль ещё не в окончательной стадии, так? — уточнил Олесь. — Мы ещё не вполне одно целое, но станем им? Это и есть лигирянское счастье?
Лайма вновь не ответила.
Олесь смотрел на неё и думал, что видит себя. Он пока ещё был самим собой. Частично. И частично — уже нет. Ему было страшно.
♀ Вечером во ржи
Ольга Рэйн
Когда я впервые увидел Футхилл — его карамельные стены, рыжую черепицу, высокие арки решетчатых окон — сердце у меня заломило, грудь стиснуло, даже изжогой кольнуло.
Мия посмотрела на меня без сочувствия, прищурившись. Потом пальцы запрыгали по планшету.
«не надо было жрать 2 морожен, после бигмака!» — так сказала мне дочь и выразительно похлопала меня по животу.
— Что она говорит, Андрюша? — поинтересовалась Теща, на секунду отрываясь от фотоаппарата. Подумав, она полезла в рюкзак за гигантского вида объективом, который принялась полировать тряпочкой.
— Говорит, что очень красивый дом, — отозвался я. Мия показала мне язык. — Говорит — вот бы его увидеть до того, как башня обвалилась и все остальное порушила…
— А тебе нравится? — Тёща, прикусив от усердия язык, балансировала на спинке скамейки, воздевая руки с фотоаппаратом в небеса, откуда, видимо, был идеальный ракурс.
— Мне тревожно, — сказал я. — Сердце не на месте, грудь ломит.
— Это ты переел опять, — сказала Тёща. — Три километра пешком с твоим весом по кушерям английским… У кого угодно плохие предчувствия возникнут.
Мия рассмеялась, взмахнула руками и побежала вокруг пруда, где кругами плавали блестящие толстые рыбы, через короткую аллею с печальными потемневшими статуями, через вымуштрованный столетиями регулярных стрижек газон. Я побрел за нею. Сердце щемило грустью от того, какая она была красивая, как быстро росла — вот она спит рядом с Наташкой, розовая и толстощекая, вот идет в садик, возвращается с фингалом, потому что мальчишки из старшей группы давили гусениц, а она защищать бросилась, вот первый класс с бантами и астрами, вот она на больничной кровати белее простыни, лежит, на меня не смотрит… Бежит среди огромных замшелых деревьев, похожая на Наташку, вдаль, в живую зелень, от меня, не поймать.
— Мия, нас подожди, — крикнула Тёща, тут же отвлеклась на игру света на темной воде пруда, присела, потом легла на траву, прижимая фотоаппарат к щеке. Я помедлил у часовенки, заросшей плющом — над входом сидел каменный ангел, смотрел пронзительно. Вокруг стояло несколько надгробий, старых, вылизанных столетиями дождей и ветров. Я провел пальцами по шершавой поверхности ближайшего, наклонился прочитать имена. Внизу вместо традиционных цитат из Библии были выбиты строчки:
— Бёрнс, — сказала Тёща, подходя к часовне. — Надо же…
Помолчав, тихо добавила: «целовался с кем-то кто-то вечером во ржи…» Поправила свои рыжие волосы — с каждым разом она стриглась все короче и короче, не за горами был уже и ежик. Впрочем ей шло, с таким лицом можно и наголо бриться, все равно красиво.