Эдвард проснулся, подскочил из кресла, чуть не упал, наступив на хромую ногу, смотрел на нас во все глаза.
— Я так устал, Дженни, — прошептал Харрис. — Я буду спать, хорошо? Отведи меня в старую часовню. Спой мне, как поешь Уиллу на ночь…
— Дженни! — Эдвард смотрел на меня, будто думал, что спит. — Что… Кто этот… Ты не умираешь? Хвала господу!
В доме открывались и закрывались двери, я слышала встревоженные голоса.
— Помоги мне, — попросила я Эдварда. — Возьми свою трость, давай отведем его в часовню.
Харрис шел, не открывая глаз и выглядел совершенно мертвым — бледный истерзанный ребенок. Мистер Коул в халате и спальном колпаке стоял у лестницы. Он поднял свечу к моему лицу, потом посмотрел на Харриса.
— Вот как… — сказал он. — Вот, значит, как ты решил, Харрис…
— Да, Том, — сказал тот, — Париж стоит мессы. Девушка стоит Футхилла. Жизнь стоит смерти.
Старик покачал головой и опустил свечу.
— Он хоть не сразу развалится-то? — спросил он нам вслед. — Недельку простоит?
На тяжелой двери часовни был замок, открывающийся изнутри. Эдвард не смог пройти в дверь со своей ногой и тростью, я одна завела Харриса внутрь. Он лег на гранитную плиту у стены и застыл.
— Сколько ты будешь спать, Харрис?
— Не знаю, Дженни. Сейчас мне кажется — лет тысячу. Но ты иди, живи. Эдвард твой весь истомился. Тебя полюбят его прихожане, ты родишь ему детей, вы будете жить в домике у церкви, ты сошьешь красивые занавески… Не плачь, не плачь…
Я наклонилась и поцеловала его. Я боялась, что от него будет пахнуть смертью и разложением, но он был как камень, вымытый дождем. Ледяной, твердый, вечный. Ничем не пах.
— Спасибо, — прошептала я.
Мы закрыли часовню, сдвинув тяжелые створки, щелкнул замок. Потом пошли к Футхиллу, который выглядел опустевшим и состарившимся.
Через месяц пастор соседнего прихода обвенчал нас с Эдвардом в его церкви. Мистер Коул отпустил слуг, запер Футхилл и уехал в путешествие по Европе — «туда, где погода лучше, а еда вкуснее, ну кроме пирогов». Уильям отправился в школу для мальчиков, мы навещаем его и он приезжает к нам на каникулы.
Башня Футхилла обрушилась в феврале, когда вовсю бушевали северные шторма. Ветер дул в сторону Падлбери, и я проснулась ночью от грохота. Дом был застрахован, а северное крыло почти не пострадало, его отремонтировали и оно осталось Футхиллом — осколком былого величия.
Иногда я прихожу в старое имение, брожу по тропинкам, бросаю крошки толстой форели в пруду. Сажусь у часовни и рассказываю Харрису о своей жизни, пою песенки. Мне кажется — он меня слышит.
Мне хотелось бы, чтобы когда придет мой час, меня похоронили именно здесь. Надеюсь, это будет очень нескоро.
Когда я впервые увидел Футхилл, я лежал связанный с кляпом во рту в багажном отделении летнего экипажа виконта Сен-Джон, пятью часами раньше поравнявшегося со мною на лесной дороге. Виконт — вертлявый молодой человек с тонкими усиками и блестящими глазами — спросил, законным ли образом я добыл кролика, чья кровь пропитывала мою охотничью сумку, потом пообещал мне пару монет, если я покажу ему короткую дорогу к Солсбери, потом ударил меня под дых, связал и затолкал под сиденье. Места там было немного, ему пришлось меня основательно скрутить. Я задыхался и грыз кляп, а он всё улыбался, будто думал о хорошем.
При каждом толчке кареты моя голова больно билась о кованый дорожный сундук виконта — подняв глаза, я мог рассмотреть узор из бронзовых цветов, перевитых тонкими змеями. В багажной дверке была решетка. Когда мы въехали в тень башни Футхилла, колеса загромыхали по брусчатке. Металлические змеи кусали мою голову, а я смотрел на решетчатые кусочки — вот узкая высокая арка окна, вот каменная стена, рыжеватая, еще не истерзанная погодой, вот дверь, вокруг только начинает прорастать вездесущий плющ — через несколько лет он все тут увьет, выстрелит вверх, поползет по стенам, вгрызаясь в кожу дома — но пока лишь осторожно трогает стену зелеными гибкими пальцами.
— Харрис, прочитай-ка про строительство этого безумного огромного Футхилла, — сказал мне в прошлом году отец, дымя трубкой и кивая на «Уилтширский вестник» на столе. — Сейчас пойдем овец загонять, перескажешь нам новости.
Отец читать умел, но не любил, усилие казалось ему чрезмерным. За подписку на газету платила моя благодетельница, леди М., приглашавшая меня каждый год на рождественский ужин в свое имение. Миледи покупала мне книги и собиралась отправить на обучение в дорогую частную школу, где когда-то учился ее единственный сын, доблестно павший при Ватерлоо, приняв грудью пулю, предназначенную самому принцу Вильгельму Оранскому. Я не любил эти ужины — нарядная одежда была жесткой и царапалась, а меня показывали гостям, как ученую обезьянку.