Молодой человек обнял его, заправил ему за ухо прядь вьющихся седых волос, что-то зашептал, прижимаясь.
— Нет, нет, — говорил старик, все нерешительнее, потом махнул рукой, вытер слезы и ушел, так и не посмотрев прямо на меня, будто не признав во мне человека.
— Нас ждет долгая ночь, — сказал виконт, подходя ко мне и присаживаясь на корточки. Мне стало очень страшно, но я усилием воли заставил себя не застонать, не завыть, не отвести взгляда. От того, как мы ведем себя в ситуации, когда от нас ничего не зависит, когда у нас нет силы ничего изменить, ситуация не перестает быть страшной — но у нас появляется власть остаться людьми. Я не помнил, прочитал ли эту мысль где-то или сам придумал.
Виконт ухватил меня за плечи и подтащил к большому кресту, сбитому из двух толстых балок, лежавшему на полу посреди комнаты. С ужасом я увидел, что на дереве его засохли бурые потоки, а рядом приготовлен молоток и длинные гвозди. Мой мучитель одним метким ударом в живот пресек мои попытки сопротивляться, и пока я пытался глотнуть воздуха, разложил меня на ужасном кресте — с раскинутыми руками, беспомощного.
— От строительства тут много чего осталось, — сказал виконт, поднимая молоток и задумчиво выбирая первый гвоздь. — Все может пригодиться человеку с фантазией!
Потом он надел мне на голову терновый венец, надвинул так, что шипы порвали кожу, кровь заструилась по лбу… Солдат, умирая на поле боя, знает, что покупается его страданием — слава страны, сила армии, победа и жизнь товарищей. Малыш, умирая от оспы, знает, что любим и важен, и мать провожает дитя в смерть, горячо моля господа — прими, защити, сохрани, дай встретиться, когда придет мой час. У моего страдания не было никакой причины, кроме удовольствия вот этого человечка, искаженного своей порочной страстью, с потным лицом, масляными глазами, обнаженными в уродливом оскале мелкими зубами. Рядом со мною никого, кроме него не было.
Бог не слышал меня — а я взывал к нему всем своим существом, но мука продолжалась, моя кровь капала на засыпанный опилками каменный пол, неяркий свет ламп взрывался в глазах желтой болью, и она все не кончалась. Я понимал, что меня, мое будущее, все мои мечты и таланты, сейчас пожирают заживо — и господь позволяет этому случиться. Я проклял бога и возненавидел дьявола — терзавший меня человек впускал зло в себя, бился в экстазе, кормил его моей кровью, моей болью, моей жизнью…
Когда он оставил меня и уполз, как насытившийся паук уползает в свое логово — я умирал. Я понимал это и звал смерть — в ней мне виделось избавление от боли и невыносимой мерзости, я хотел, чтобы все поскорее закончилось. Думал только — успеть бы заметить, понять, как именно она наступает, не пропустить бы этот опыт.
Надо мною склонился человек с лампой, свет лизнул мои сухие, широко раскрытые глаза. Это был тот самый старик, хозяин дома, Уильям Даррен. В молодости он, должно быть, был очень красив бесполой ангельской красотой, но сейчас расплылся, обвис, казался слабым и рыхлым. Его рука дрожала, свет плясал на моем лице. Старик поставил лампу на пол, присел надо мною и вытащил кляп.
— Выпей это, мальчик. Вот так, я подержу голову… Пей же, не упрямься, боль уйдет… Знал бы ты, как я ненавижу боль, как страдаю, когда Александр вас мучает… Конечно ты не первый, и, боюсь, не последний, мальчик, не смотри на меня с таким отвращением, хотя смотри, смотри, я заслужил. Знаю, мой Александр — чудовище, но я люблю его, как отец любит сына, как брат любит брата, как любовник любит… Он — мое порочное дитя, мой грех, мой…
Он осекся, я же захотел спать, боль и вправду начала слабеть, отступать, оставляя за собою слабость и покой, укутывая меня в вату равнодушия, мягкую, теплую, как стриженая овечья шерсть, в горы которой я прыгал малышом, прятался, притворяясь, будто сижу внутри облака высоко в небе.
Старик в смешном халате с лебедями снова заговорил — Александр не виноват, вокруг него раньше были сущие чудовища, со временем он надеется обуздать и исправить…
— Beluarum monstra creavit, — сказал я тихо. Чудовища рождают чудовищ.
Старик резко замолчал, будто я его ударил.
— Ты прав, — сказал он, повернулся и вышел, оставив меня на полу среди пропитанных кровью опилок. Я не удивился, мне было уже все равно. Смерть шла ко мне, как прилив, я лежал и ждал, когда ее темные благословенные воды сомкнутся надо мною. Ничего не хотел, ни на что не надеялся, все отпустил. Потом я понял, что хозяин дома вернулся, стоит передо мною на коленях и что-то говорит, а в руке у него виал темного стекла, сужающийся к концу, как кинжал.