— Кто там? — окликнул из-за забора мужской голос. — Проходи, человек, здесь живет убогий горемыка.
Те, кто напугал Устинова, были его соседи по комнате Василий и Федор. Они решили унести из бесхозного дома оконные рамы и двери. Алексей собирался строиться и запасал впрок материалы. Устинов спугнул их. Подумали — милиция. И Василий, бывший запойный пьяница, равнодушно предрек общую судьбу: «Посодют».
— Как же дальше жить будешь? — спросил Устинов у слепого.
— Тебе какая забота? — зло ответил тот. — Уходи.
Разгорающийся огонек папиросы отразился в его неподвижных глазах.
— Ты один живешь? Может, помощь какая нужна?
Скрипнула дверь, с крыльца девушка встревоженно окликнула:
— Андрей, кто тут?
— Чужой! Иди до хаты, ничего со мной не сделается.
Девушка подошла к слепому, взяла его за руку и стала подталкивать к дому.
Устинов попрощался.
Несколько минут назад, пересиливая страх, он думал, как встретить опасность достойно, а сейчас страх пропал. Зато вернулось чувство безысходности, и эти ночные тени не уменьшили его.
Устинов миновал Грушовку, перешел мост и оказался в городе. Родной дом уже был близко.
В нем ярко светились окна, слышались звуки радио, во дворе еще играли дети. После темного поселка здесь казалось празднично. Там жили с давних пор шахтеры, и, хотя уже не стало ни землянок, ни балаганов, дух старой угрюмой Грушовки крепко держался по ту сторону реки. А здесь всегда были уличные фонари, каменные дома, больницы, магазины, — здесь город, там не город и не деревня, там Грушовка.
Устинов посмотрел на свои окна.
Маленький Миша Устинов сидел на лавке, крутил рулевое колесо, прибитое к ней, и мчался по бесконечным дорогам, которые будут видеться ему всю жизнь.
Отец что-то писал. Мать гладила белье.
Когда-то Устинов вернулся домой и застал мать одну: отец ушел к другой женщине. Он уходил от нее долгие годы, возможно, с такого вот позднего вечера, когда он что-то писал, а она гладила белье, но они еще ни о чем не подозревали.
Михаил стоял у подъезда, смотрел в окна.
Дверь хлопнула, вышла высокая женщина с маленькой девочкой. Чужие. Он их не знал.
— Кирилл Иванович, вас нынче не узнать, — обратилась к нему женщина.
У нее был голос Масляевой, старой толстой соседки Устиновых, матери двух взрослых дочерей. Значит, Масляева? А девочка — ее третья, младшая, которая умрет через три года от порока сердца?
Устинов поздоровался, Масляева пригляделась к нему, пожала плечами и пошла дальше.
У него сжалось сердце. Предстояло войти в родной дом, к своей живой матери.
Он поднялся по лестнице, решительно постучал в дверь.
Мама глядела на него с настороженной полуулыбкой. За ней в коридоре ярко горела голая лампочка, лицо было в легкой тени. Мама не узнавала его. Он забыл, что намеревался представиться корреспондентом, молча смотрел с чувством горького счастья.
У нее искрились в ушах нежно-фиолетовые аметистовые сережки. Теперь они у его жены Валентины, все перешло Вале — даже обручальное кольцо.
— Вы к Кириллу Ивановичу? — спросила мать и окликнула: — Кирилл, к тебе!
Устинов вспомнил ее завещание в школьной тетрадке: «Родные мои! Хорошие! Прожила я с вами много-много и никогда бы вас не бросила, если бы на то была моя воля…»
— Лидия Ивановна! — сказал он. — Лидия Ивановна…
Мать с тревогой оглянулась.
Вышел отец, горделиво поднял голову:
— Вы ко мне?
— К вам, Кирилл Иванович. Я из газеты.
Отец еще зачесывал волосы набок, лицо было сухощавое, очень мужественное.
— Из газеты? — переспросил он. — Что ж, прошу.
На нем была белая рубаха с голубой вышивкой на воротнике и широкие пижамные брюки.