В это время появился прапорщик и застыл в проеме двери.
— Вольно. Взвесил?
— Так точно…
— Сколько?
Прапорщик протянул бумажку. Виктор Григорьевич посмотрел на нее, скомкал и бросил в угол.
— Все верно. Вот документы. Сделка завершена. Обмоем. Сергей, наливай!
По обращению к прапорщику Родик понял, что официальная часть завершена и Виктор Григорьевич уже считает себя свободным от службы.
— Поехали в ресторан, — предложил Родик.
— Не возражаю. Только давайте моего начфина возьмем. Вам с ним не вредно познакомиться. Кроме того, его телка в ресторане работает. К ней и поедем. Здесь недалеко. Спиртовича тоже с собой захватим.
— Не надо. Нормальной водки закажем.
— Чувствую в вас не ту кровь. Моя мама говорила: «Витя, экономить на чем-то нельзя. Экономить надо на всем». Мудрая женщина была, царство ей небесное. Папу научила все в семью нести. Папа умер. Мы с сестрой у него под кроватью два чемодана с деньгами нашли. Он инвалид войны был. Сельхозкооперацией заведовал. Экономил, может быть, не только свои. Жаль, поздно нашли. Денежки уже обесцениться успели, но все равно сразу мне квартиру купили, а то все по общежитиям скитался…
Ресторан с доставшимся ему от социализма расхожим названием «Ивушка», находящийся на другом конце города, оказался взятым кооператорами в аренду стандартным социалистическим кафе, которое в народе прозвали «стекляшкой». Перевести это заведение в ранг ресторана, вероятно, позволили застиранные скатерти и дешевая сервировка. Все остальное — от шатающихся столов и окружающих их стульев с потертыми дерматиновыми сиденьями до выщербленного пола из мраморной крошки — явно пережило не один десяток лет советского застоя. Их встретила миловидная, лет тридцати-тридцати пяти женщина. Начфин подчеркнуто фамильярно поцеловался с ней, нарочито удержав ее в своих объятиях дольше, чем это предписывали законы хорошего тона.
Родик, взяв бразды правления в свои руки, сделал щедрый заказ, а Виктор Григорьевич добавил к нему просьбу принести сначала водку.
Водка появилась на столе мгновенно, и Виктор Григорьевич быстро разлил ее в фужеры для вина, намеренно проигнорировав стоящие рядом водочные стопки.
— За Родину! — приняв торжественный вид, предложил он первый тост. — Товарищей офицеров прошу встать.
Выпив, он без паузы разлил оставшуюся в бутылке водку по бокалам и позвал официантку.
— Душа моя, — сказал он, и его толстое лицо расплылось так, что обвисшие щеки завибрировали в такт словам. — Кудесница. Следите, чтобы у нас водка не кончалась. Вот этот симпатичный мужчина нас сегодня угощает. А я халяву люблю. Несите быстренько и лучше холодненькую. Шагом марш… За бабе, — не дав никому опомниться, предложил он второй тост. — Офицеры пьют стоя с постановкой локтя. А я выпью с локтя.
Виктор Григорьевич водрузил бокал на локоть и, чудом удерживая его, опрокинул в рот, а потом с несвойственной для его комплекции ловкостью поймал в воздухе и театральным жестом поставил на стол. Родик выпил и изобразил восхищение, хотя в душе считал, что солидному человеку такие фокусы не к лицу.
— Давайте за вас, Виктор Григорьевич, — предложил он, наливая водку в освободившиеся бокалы.
— За командира! — поддержал начфин. — Чтобы пилось и моглось.
Застолье развивалось в лучших российских традициях. Появились новые бутылки, в том числе с пивом. Несколько раз выпили на брудершафт. Постоянно слышался громкий голос Виктора Григорьевича, который со все большим количеством матерных слов комментировал перестройку и предлагал противоречащие друг другу тосты. Он заметно опьянел и время от времени приставал к Родику с вопросом:
— Вы, Родион Иванович, Ельцина уважаете?
Родик отвечал неопределенно. На это Виктор Григорьевич реагировал одной фразой:
— Охренительный мужик.
Было до конца не ясно, хорошо это или плохо. Да и о ком речь — Ельцине или Родике, уточнять никто не собирался. Наконец Родику надоело, и он попросил счет. Расплатившись, он осмотрел бутылки и разлил остатки по бокалам. Выпили на посошок. Виктор Григорьевич неизвестно откуда извлек недопитую в его каптерке бутылку спирта.
— А у нас было, — глумливо запел он, неуклюже пытаясь изобразить подобие какого-то кавказского танца. То, что его движения относились к кавказскому танцу, подтверждалось зажатием столового ножа зубами и диким вращением зрачками глаз. Бутылка в его руке описывала замысловатые траектории и, наконец, упала на пол и разбилась. Радость сразу покинула Виктора Григорьевича, и он, сев на место, жалобно захныкал: