Несмотря на уверение телефонной справочной, поезд из Душанбе задерживался, о чем мило сообщила девушка в окошке на вокзале. Никаких других пояснений она дать не могла, а лишь отвечала: «Ждите информацию».
Вокзал был наполнен людьми, шумом и, по ощущениям Родика, неприятными запахами. Родик сделал несколько кругов в поисках уголка, где можно было бы спокойно хотя бы постоять, но ничего подходящего не нашел. Люди сидели, стояли и даже лежали в самых, казалось бы, неподходящих для этого местах. Ресторан не работал. На двери висела табличка с надписью: «Учет». Когда этот «учет» начался и когда закончится, было не ясно. Другие точки питания не вызывали у Родика положительных эмоций, да и присесть там было некуда, а стоять около грязного стола и делать, как многие, вид, что пьешь или ешь, не хотелось. Оставалось только вернуться в машину и производить оттуда контрольные вылазки, чтобы не пропустить прибытие поезда.
В очередную вылазку в справочной сообщили, что поезд уже прибыл и надо было слушать объявления. Уточнив, где он стоит, Родик заспешил на платформу.
Проходя впопыхах вдоль поезда в поисках нужного вагона, Родик сначала не обратил внимания на разбитые стекла и растерянные лица толпящихся людей. Однако вскоре до него дошли отдельные возмущенные реплики, заставившие его остановиться и оглядеться. Вагон, с которым он поравнялся, имел совершенно плачевный вид. Некоторые стекла были выбиты полностью, проемы заткнуты подушками. Другие покрывала паутина трещин, и что-то разглядеть за ними не представлялось возможным. Металл в ряде мест был искорежен, и, если бы Родик никогда не видел следов от пуль, он подумал бы, что по нему зачем-то били ломом. Родик заволновался и, расталкивая толпу, побежал к нужному вагону. Оксы рядом с вагоном он не увидел, как и проводника, хотя дверь вагона была открыта. Родик вошел в тамбур и тут же поскользнулся. Пол покрывал толстый слой льда. Держась за стенки, чтобы не упасть, он двинулся дальше. Увиденное поразило его настолько, что он непроизвольно застыл на месте. В коридоре на полу сидели укутанные в разноцветное тряпье женщины с детьми на руках. Проводница ходила между ними и что-то объясняла. Родик, стараясь не наступить на ноги и какие-то вмерзшие в пол тряпки, нашел нужное купе. Там Окса помогала какой-то таджичке пеленать младенца, и сидели еще несколько детей и женщин. В беспорядке валялась одежда вперемешку с постельными принадлежностями.
— Окса! — окликнул ее Родик. — Что происходит?
— Потом расскажу. Лучше бы я в Душанбе осталась. Поезд постоянно останавливали, кого-то подсаживали, а потом где-то у границы с Узбекистаном начались стрельба, шум. Ворвались вооруженные таджики. Забрали все, что смогли. Хорошо еще, документы остались, и нас не тронули.
— Вы хоть что-нибудь ели?
— Лепешки у женщины были, но даже чай не пили. Они что-то сломали, и вода вылилась, а на станциях боялись выходить. Тут место надо было держать. Спали сидя. Не умывались. Так что ты на меня особенно не смотри…
— Нашла о чем думать! Мытарства твои кончились. Пошли. Ты небось промерзла.
— Да, очень холодно было. Особенно когда по России ехали. Мы, как сумели, утеплились. Двери купе закрыли, надышали, а те, кто в коридоре, даже не знаю, как перетерпели. Там холод был. Да еще через них в туалет ходить приходилось. Мы им всю одежду, которая осталась, отдали. Детей греться забирали…
— Где твои вещи?
— Я же говорю: их нет. Вот сумочка только целая. Содержимое вытряхнули, а ее почему-то не взяли. Что удалось — собрала. Вещи разобрали, все теплое отдала, а чемодан они забрали. Шиву удалось спасти.
— Это, конечно, важно, — иронично заметил Родик. — Ладно. Купим все новое. Главное, сама цела. Поехали. Женщины, вам успехов! Помочь бы чем-нибудь, но не знаю чем… У вас хоть какие-нибудь деньги есть?
— Ничего у них нет. Да и встречать их некому.
— Вот, возьмите. — Родик вытащил из карманов все свои деньги. — Больше нет. Это мало, но хоть на вокзале поесть купите. Успехов вам!
Выйдя из вагона, Родик впервые внимательно посмотрел на Оксу. Выглядела она действительно плохо. Лицо стало бледно-желтым, и без того выдающиеся скулы заострились, глаза с размазанной вокруг них косметикой заплыли так, что зрачки стали неразличимы, и только сквозь узкие щелки можно было разглядеть покрасневшие белки; волосы в беспорядке спадали засаленными неопрятными прядями на плечи. Одета Окса была в блузку и легкую кофту. Родик снял с себя куртку, укутал ее, а потом сказал: