— Иван Петрович, кончай дурака валять. Отдай ружье.
В это мгновение он скорее почувствовал, чем услышал щелчок спусковой пружины. Что-то жуткое будто прожгло его сознание, надолго запечатлев в нем страшный взгляд Ивана Петровича.
Дальнейшее промелькнуло как в тумане. Алексей мгновенно оторвал металлическую спинку от кровати и выбил ею карабин из рук Ивана Петровича, а следующим ударом уложил того на пол. Мужчины навалились на него и стали связывать простынями руки и ноги. Родик сел за стол. Кто-то налил в стакан водки и протянул ему. Он выпил, не почувствовав вкуса.
Следующим кадром, возникшим перед Родиком, был уже прислоненный к стене и спеленатый Иван Петрович. Казалось, он потерял сознание. Сергей Сергеевич, стоя рядом, проверял патронник его карабина.
— Повезло вам, Родион Иванович. Богу свечку надо ставить. По банкам успели весь магазин расстрелять, а патрон в стволе осечку дал. Ублюдок, считайте, убил вас. Да и Юра везунчик. Чуть выше — и последствия не замедлили бы сказаться. А так только синяк и ссадина. Возьмите патрон себе на память.
— Надо его протрезвить, — предложил Родик, бессознательно кладя патрон в карман. — Раздевайте его до трусов, и пусть проветрится на террасе.
— Там очень холодно, Родион Иванович. Простудится он, — вступилась жена егеря.
— Значит, такая у него судьба, — заключил Родик. — Он убийца. Причем убить пытался друга или товарища, который, кроме хорошего, ничего ему не делал. Вам в спину ствол упирал. Подонок он. Еще и Юру ни за что изувечил. У него теперь лицо несколько недель заживать будет. Что вы его жалеете? Раздевайте. Матрас на пол бросьте, и пусть там связанный лежит. Холодная это называется. Если сдохнет, то так ему и надо. А мы должны еще мое фирменное блюдо попробовать. Я пошел снимать его с огня. Полагаю, оно уже готово…
На кухне царил непривычный, но вполне приятный аромат, чем-то напоминающий запах щей.
«Так и должно быть. Капуста дала сок, мясо — тоже, плюс чеснок и морковка. Почти все составляющие щей. Интересно, что стало с мясом? — подумал Родик, поднимая крышку кастрюли. И сам себе сказал:
— Пора вынимать, а то сок уже почти весь испарился. Еще немного — и будем кушать угли. Вот подонок. Стрельнул в меня. Прямо в грудь попал бы. В меня… Я его в Венесуэле поддерживал, помогал. Общались, как друзья. Семьями встречались. Подонок. Он должен ответить за это. Юрку изувечил. За что?!
— Родион Иванович, вы что-то сами с собой разговариваете, — приобняв Родика за плечи, заметил вошедший на кухню Алексей. — Помочь чем-нибудь?
— Подонка на террасу вывели? — вместо ответа спросил Родик.
— Не волнуйтесь. Сидит в одних трусах, дрожит, и очко играет. Похоже, осознанка к нему приходит. Ну и кореша у вас…
— Друзья… Знаете, Алексей, я уже ничему не удивляюсь. Ведь он не первый. Этот хоть застрелить меня пытался, а остальные еще хуже. Может быть, понятия дружбы, людской близости, порядочности исчезли вместе с социализмом? А может, их и не было, а существовала только уравниловка, в результате которой мерзкие чувства людей притупились или временно спрятались за личиной строителя коммунизма? Знаете, есть одна восточная мудрость, звучит примерно так: «Пройдет время, и друг станет врагом, а враг — другом. Ибо собственная выгода сильнее всего».
— Не мучайте вы себя. Давайте лучше выпьем. Что вы за это чмо базар разводите. Вшивый и есть вшивый. Падла. Его давно урыть надо. Жаль, мне его добить не дали. Коммуняга гребаный.
— Вы правы. Наливайте, — отрезая кусок ноги, согласился Родик. — Посмотрим, что у меня из мяса получилось, выпьем и валить будем. Только по-умному. К дереву я его на улице привяжу. К утру замерзнет.
— Во… Это дело. Только уж очень много тут свидетелей. Куда потом жмура девать? Лучше завтра втихаря. Вы уедете, а мы незаметно в лесок его сведем. Вроде сам убежал.
— Нет, Алексей. Это мое дело. Пусть свидетели, мне наплевать. Наливайте еще. Мясо вроде неплохое получилось. Пойдемте всех угощать. У всякой вещи два конца. Утро вечера мудренее. Сейчас еще выпью и спать пойду. А вонючка эта пусть на террасе в себя приходит…
Родик проснулся и не сразу понял, где находится. Однако притупленное огромным количеством выпитой водки сознание помимо его воли красочно восстанавливало череду вчерашних событий, вызывая то чувство ужаса, то чувство обиды. Потом пришло понимание того, что произошло нечто непоправимое, требующее наказания виновных, а вместе с тем и тревожное ощущение собственной вины. Это состояние все полнее овладевало Родиком, затем заставило его подняться с нерастеленной постели и пойти на террасу, где, как он был уверен, находится Иван Петрович.