_ Отец мой! да будет воля Твоя на мне и на тех, кого я люблю и за кого я отдаю жизнь свою... Ибо они, как и я - дети Твои, - пожелавшие родиться от Любви и Истины в мире зла - чтобы творить добро.
Дуга 30.
В тот самый момент, когда в крытом саду происходил разговор между Магдалиной и Иисусом (жадно поглощаемый большими ушами в кустах), в кабинете Архелая происходил другой, не менее важный разговор. Выйдя из зала, Архелай, взбешённый ревностью к Магдалине и подозрением к Иисусу, в первый момент хотел броситься назад - и одним ударом своей воли разбить две цепи, крепко вязавшие его независимое могущество, - это его привязанность к Магдалине, соблазнявшей его своей любовью; и его преклонение перед Иисусом, искушавшим его своими истинами. Он хотел изгнать одну и казнить другого, - разом подчинив своей воле - и свои чувства, и свои мысли. Но это был лишь первый порыв его не склонного к анализу рассудка. В следующий же момент его разум, с трудом ещё справлявшийся с необузданными эмоциями своего младшего собрата, дал понять ему его полную несостоятельность в отношении этих двоих. В самом деле, только эти двое могли заставить его чувствовать и мыслить - и значит: жить, в этой безжизненной пустыне безчувственной покорности и безсмысленного невежества... Иными словами, - в противоборстве рассудка и разума - его воля, как исполнитель их противодействующей силы, ещё не пришла к мысли о насилии, но уже ушла от мысли о милосердии. Его внутренняя душевная цельность (предмет гордости его воли), в которой его рассудок занимал преимущественное положение - с появлением в его жизни этих двоих, ломалась на две части, - теряя преимущества рассудка перед набирающим силу разумом.
_ Господин, дворец осаждают толпы неверных... тайно подстрекаемые первосвященником и священниками их храма... _ едва поспевая за широкими шагами владыки, проговорил Иуда. _ Они требуют, чтобы ты их принял.
_ В чём дело! _ раздражённо проорал Архелай, поворачивая к своему кабинету. _ Они ещё что-то смеют требовать! Вместо того, чтобы укреплять мой мир - они ослабляют его своими бредовыми распрями. Мой мир - вот религия; моя власть над миром - вот вера, - которым должны следовать мои верные подданные! И этого хочет Бог. Потому что тот, кто не признаёт моей власти над миром - не признаёт и власти Бога, поставившего меня управлять этим миром, - а значит, тот, кто восстаёт против меня - восстаёт против Бога... Почему не разогнали этих бездельников!? Что это значит? Ты с ними заодно!? _ кричал он, предчувствуя неизбежное. _ Я тебя казню!..
Войдя в кабинет, - который скорее напоминал музей оружия, а ещё более - манеж для турнирных боёв, - Архелай торопливыми шагами прошёл к своему креслу и сел, гордо подбоченясь. Сопровождавшие его почтительно остановились невдалеке, - у черты, отмеченной каналом с водой - метров четырёх шириной, и узким мостиком. Всё это место - от канала с водой и до кресла, где теперь восседал Архелай, - было предназначено для аудиенций. Причём, это место имело одну акустическую особенность, - звуковые волны от разговора беседующих не распространялись вдоль кабинета-зала - а уходили наверх, под срез купола, грандиозно венчавшего этот уникальный кабинет. Этот эффект достигался тремя мерами, - задней глухой, но пористой стеной; высоким, под срез, куполом; и каналом с водой, которая, по желанию, приводилась в движение и, таким образом, плеском волн создавала дополнительную звуковую завесу от второй, прихожей, половины кабинета-зала. Все эти сложные меры предосторожности были вызваны болезненно-острой подозрительностью Архелая, который не доверял полностью никому из слуг - и, тем более: маленьким тесным кабинетам, где можно в любом месте устроить подслушивающие "уши"; тогда как на открытом пространстве невозможно было приблизиться незамеченным.
Усевшись в мягкое кресло, Архелай подозвал к себе своё любимое животное - огромного красавца леопарда, - который по малейшему знаку хозяина спрыгнул со специально для него изготовленного некоего подобия дерева и, потянувшись, как это делают кошки после неподвижного бездействия, медленно обошёл вокруг кресла хозяина и послушно улёгся у его ног. Наклонившись, Архелай с усилием почесал ему за ухом и затем, выпрямившись, уставился полубезсмысленным-полузлобным гипнотическим взглядом на своих приближённых.