И вот во имя этого великого и вечного, хрупкого и живого, он наказывал любые проявления зла; наказывал методично и целенаправленно; наказывал в самом его зародыше и в любом его проявлении - будь то откровенная грубость или прикрытая лестью интрига.
Согласитесь, такой весьма редкий дар не мог остаться незамеченным и неоплаченным... Он был замечен Небесами, и ему было даровано пожизненное (а в случае особо великих заслуг перед справедливостью, - безсмертное - с причислением к лику святых) всемогущество и всепрощение... Так человек смертный обрёл Себя - в безсмертии, - став Сыном Человеческим; и в Себе увидел - Сына Божьего...
Дуга 36.
Закончив эту, непроизвольно сложившуюся импровизацию, Гогенштауфен начал было рассуждать о том, - чей же это портрет он здесь изобразил; кто это, способный быть одновременно: добрее добра и злее зла; кто это, несущий в себе одновременно: черты святого и черты дьявола? Гогенштауфен начал уже было догадываться, - что это и есть Человек - ещё не распознавший и не разделивший в себе добро и зло, но уже могущественный как бог; а потому неодолимый: ни силой добра, ни силой зла - а одной только любовью...
Однако, сон взял своё. И не доведя все эти рассуждения до конца, он уснул тут же за столом - на этих своих первых творениях поэзии и прозы, на этих раскольниках его пошатнувшейся (или укрепившейся?) веры.
И был сон. И было откровение...
Размашисто и грубо она распахнула его откровенность и вошла в его душу, - деловито и просто - как входят в долю.
_ Фу, _ сказала она, брезгливо озираясь, _ как у тебя душно. Разве ты медведь - и теперь зима?
И раскрыла настежь все его чувства. Через них в его душу ворвались - шум улиц, запах цветущих лип... и солнце. На улице была весна.
"Как же я пропустил её?..", - подумал он.
_ Плохо живёшь, _ оборвал его мысли её щебечущий голосок, _ у тебя много вещей и грязно. Других комнат нет?.. Это дверь куда?..
_ Там хранятся тайны...
_ Твои?..
_ Мои - тоже...
По её лицу пробежала мгновенная нерешительность.
_ Хорошо, _ насмешливо проговорила она, _ туда мы ещё успеем... Это что?.. _ указала она на его детские фотографии и юношеские дневники.
_ Моё прошлое... Послушай, ты, кажется, увлеклась, _ раздражённо проговорил он. _ Это моя душа, а не твоя квартира. И здесь всё лежит так...
_ Ты на меня не кричи, _ спокойно перебила она его. _ Теперь я буду здесь жить. И учти, _ добавила она многозначительно, _ я знаю о тебе всё.
_ То-есть?..
_ Всему своё время, мой милый... Так это твоё прошлое... Фу, сколько пыли... О, ха-ха, неужели ты был таким? Прелесть, какой поросёночек... Так, всё прошлое - в чулан!.. Больше места для настоящего!.. Это что?..
_ Это...
_ Ну, ну?!.
_ Это... собрание моих мыслей и убеждений...
_ О! А, впрочем, теперь я понимаю, почему у тебя так тесно... Всё это вздор!.. А это что? Ах, это письма... Неужели ты думаешь, что кто-то из твоих потомков будет читать твои письма? Ха-ха! Вздор! Всё это вздор. Сожги все письма... или перенеси их туда, где, ты говоришь, хранятся твои тайны... А это что? _ ткнула она своим перламутровым пальчиком в стопу общих тетрадей.
_ Стихи...
_ Чьи? Неужели твои? О, так ты ещё и поэт?!
На мгновение она умолкла и у него успела промелькнуть самостоятельная мысль...
"Большая радость
быть врагом
у женщины
и проливать
в сраженьи с нею
кровь.
Но трижды счастье
быть в плену
у женщины
и каждый миг
терпеть
её любовь...".
Но уже в следующее мгновение на её личике обозначился интерес, и она опять защебетала.
_ Ты пишешь хорошие стихи?
Он неопределённо повёл плечами.
_ Слу-ушай... почитай, а? _ теперь уже почти робко попросила она.
_ Пожалуйста... Только прекрати ковырять пальцем моё самолюбие и глазеть в мои чувства.
_ Ах, прости. Я думала - это стена... и окна.
_ Стена... и окна! _ передразнил он её удивлённо-испуганный тон. _ Ты забываешь, что вломилась в мою душу...
_ А тогда... это... твой интерес ко мне? _ растерянно проговорила она, указывая на мою откровенность.
_ А ты, конечно, думала, что это дверь!?
_ Да, _ призналась она, _ ...не сердись... ты обещал стихи...