Но тут она остановилась в своих рассуждениях. Всё-таки она несправедлива - и к себе, и к... этим.
В самом деле, кем она бы была в той жизни? - побеждённая и уничтоженная мужчинами, никем не любимая и никому не нужная... Здесь же, в этом мире, она, хотя и не принадлежала себе, была в самом своём рассвете и в самом своём расцвете, которых она никогда не достигала и не могла достигнуть в той жизни...
Но странное дело. Рассуждая подобным образом, Магдалина чувствовала какую-то стройную логичность своих мыслей, неведомую ей прежде. У неё было такое чувство, и это чувство сегодня являлось ей уже не однажды, - что её мыслями управляет не её собственное сознание, а какая-то... какое-то...
Неожиданно, откуда-то из-за поворота появилась фигура мужчины - которая на фоне безлюдья и тишины показалась ей зловещей. Но едва мужчина приблизился настолько, чтобы можно было разглядеть черты его лица, Магдалина с радостью узнала в нём Петра. Он шёл весело, что-то насвистывая, неровной торопливой походкой: человека рассеянного и даже мечтательного. Одет он был в почтенно затасканное, однако с налётом богемности, пальтецо, таких же достоинств шляпу, что-то подобное же поскрипывало у него на ногах. Но, главное - этюдник.
Он висел у него на шее подобно тому, как шарманка - у шарманщика; а точнее - как противень у разносчика пирожков. Из этого можно было заключить только то, что это была его вещь и он вешал её куда и как ему хотелось.
Смеясь его виду, - а главное - непринуждённости, с которой он играл роль презирающего всякие условности художника, - Магдалина открыла дверцу.
_ Что это с тобой, Пётр, милый? Уж не решил ли ты заняться живописью? _ она еле сдерживала хохот, - при виде Гогенштауфена, который, сопя и пыхтя, с серьёзным видом протискивался на заднее сиденье, толкая, как икону, впереди себя этюдник (кстати сказать, этюдник был несколько больше разумных размеров, и втащить его было делом нелёгким).
Наконец, усевшись, сняв шляпу и вытирая ею пот со лба, он заявил.
_ Всё из-за твоей звезды. Ты думаешь: Гогенштауфен стал в позу, сказал волшебное слово - и готово? А Гогенштауфену понадобилось тащиться... и не просто тащиться - а лететь, потому что у Гогенштауфена было всего несколько минут... в этот твой музей Пушкина, и тащить на себе... повторяю - на себе; потому что у Гогенштауфена даже небыло времени вызвать кого-то в помощь... эту твою картину.
_ Пётр, милый! Ты тащил картину на себе? Бедненький, мой. Но зачем? Она же такая большая и тяжёлая.
_ Зачем-зачем. Откуда я знаю - зачем? Я ещё не решил - зачем. Я же говорю - у меня небыло времени... _ надо сказать, что вопрос Магдалины несколько поставил его в тупик; он почему-то был уверен, что она обрадуется картине... но он всё-таки нашёлся с ответом. _ Не вырезать же мне было одну звезду. Всё-таки, это дорогая вещь, народная ценность. А так, когда целиком, никто и не заметит.
_ Но зачем тебе понадобилась звезда с картины? _ не унималась Магдалина, которой сделалось, одновременно - и весело, и грустно, - весело - оттого, что Пётр из-за неё сотворил это чудачество; а грустно - оттого, что это чудачество оказалось нелепым, как и вообще все чудачества (впрочем, я так не думаю). _ Её же можно было просто внушить ему.
_ А тебе разве неизвестно, _ не сдавался Гогенштауфен, _ что внушить можно только воображаемое; а вообразить - только виденное. Вот я и взял её, на всякий случай - а вдруг художник её не видел раньше? Если звезда загорится - значит художник картину видел, и его воображение включилось; а вот если звезда не загорится... тогда тебе придётся долго меня уговаривать - вернуться за картиной в машину, подняться к нему перед тобой и заказать у него копию с картины... для правдоподобности...
_ Слу-ушай, как здорово! А может, мы так и сделаем? Представляешь... ты ушёл, он оставил свои дела и рассматривает картину... и тут появляется сам "прототип", _ Магдалину прямо распирало от новой идеи. _ Вот это будет сеанс внушения!
_ Вот видишь, _ воспрял духом, униженный было в одном из лучших своих предприятий, Гогенштауфен, _ мы ещё не отъехали - а ты уже начинаешь меня уговаривать... Уговаривай-уговаривай... мне это приятно. А то я уже хотел было по пути завести картину обратно в музей.
_ Ну, прости меня; я сказала глупость... И не сердись - хорошо?.. Я так рада, что ты едешь со мной. Одной мне было бы жутковато.
_ Ничего, ничего. Всё будет хорошо, _ примирительно проговорил Гогенштауфен. _ Ну, вперёд, за душой талантливого художника, _ добавил он, усаживаясь поудобнее.