Небольшое отступление Автора
(имеющее большое отношение к делу).
Признаться, несколько затянувшиеся сборы Магдалины и её сомнения, настойчивый интерес Петра Андреевича и его поспешность - приучили нас к мысли о некоем художнике. Но кто он? какова его внешность? каковы его интересы? какова его жизнь? И что представляла из себя его душа? Об этом небыло сказано ни слова. И наше воображение, - может быть, вслед за воображением Магдалины - а может быть, вопреки ему, - ещё в момент начала её сборов начало разматывать клубок своего любопытства. И вот что ему привиделось.
Великому русскому художнику,
Константину Алексеевичу Васильеву.
Мастерская художника.
Огромное здание
из тёмно-красного кирпича,
строгость форм которого
походила
на едва сдерживаемое
рыдание,
а тёмно-красный цвет -
на потемневшую от горя
любовь, -
было величественно и безмолвно,
словно застывшая в изваянии
скорбь.
Это было обиталище
великого мастера,
прикосновением кисти
умевшего
пробуждать уснувшее
и воскрешать умершее.
Огромное здание,
огромное хранилище
великих шедевров живописи,
сотворённых
величайшими мастерами
всех народов и всех времён.
И в этом огромном
хранилище
человеческого гения
одна маленькая,
но уютная и тёплая
комната
принадлежала художнику,
единственному из живущих,
кому Провидением
был вручён светоч,
зажжённый ещё великим
Леонардо да Винчи.
И этот светоч была -
"Екатерина да Винчи"...
("О да, наш сведущий оппонент -
картина (образ матери великого гения)
висела не за бронированным щитом,
и не в Лувре, - разве там ей место?..")...
Поминутно меняющимся
выражением
лица и глаз, -
то радуясь, то хмурясь;
то заговаривая с ним, то замолкая, -
она вдохновляла и побуждала его
на создание
великого шедевра.
И словно оживляя
это великое полотно -
которое было создано
самоотверженностью одного
и сохранено
самоотверженностью многих, -
звучал "Реквием" Моцарта, -
эта ожившая память веков,
эта гармония красоты и ума,
эта радость пробуждения жизни
и скорбь её угасания.
И повинуясь голосу
великого Микеланджело,
который, созданием Давида,
произнёс мысль,
достойную самого себя:
"Кто создал всё,
тот создал и все части;
и после выбрал лучшую из них,
чтоб миру дать
творенье рук своих,
достойное его высокой власти";
и повинуясь
голосу своего вдохновения,
зовущего его
в мир образов и идей, -
он брал в свою руку кисть
и, с ещё не застывшей палитры,
на ещё не тронутый холст
наносил
свою самую первую
мысль
своего самого великого
шедевра.
Да, таким нам хотелось бы видеть мир великого художника, таким мы и могли бы сотворить его своей высокой властью. Но однажды мы взяли на себя обязательство добросовестно наблюдать и описывать жизнь. И теперь мы ещё не вправе изменить её, даже если того требует справедливость, ибо поспешность нашего сострадания может нанести вред истине. Потому что художник, за которого мы едва не взялись поручиться перед справедливостью, прежде должен выдержать испытание на преданность искусству, на самопожертвование во имя искусства, и самой жизни... Но, главное - творец никогда не может быть сам по себе, - он всегда есть сам Чьё-то Творение...