— Всё это Тонька, гадина! — Возмущалась Глаша, когда передавала слова участкового генералу, на что тот только улыбался и говорил, что он обязательно всё сделает, как положено. И сделал мне временную прописку на полгода. Вот тогда и предупредила меня Глаша, чтобы я поменьше болтала с той «гадюкой в будке» — как называла въедливую консьержку.
— Она наплетет тысячу на твою пару слов, — хмурилась Глаша. — Ты ей не верь, если что. Уж тебя-то попробует сначала охмурить, а потом яду напустить. Опасайся её злого языка.
Я знала таких баб и в своем мире и быстро находила укорот их пересудам. Меня побаивались, потому что была резка и прямолинейна. А здесь! Чего же было терять, чай не девочка! Ведь поначалу в молодости, я сама испытала «на своей шкуре», как говорится, всю прелесть сплетен. Часто плакала от несправедливости таких разговоров и бежала к бабушке, на что она всегда смеялась:
— Переживать надо тогда, когда "перестанут говорить"! — повторяла она, утирая мои слезы. — И при том «на каждый роток не накинешь платок!»
Под её ласковыми руками и спокойным голосом, я затихала и переставала обижаться на злые языки. Со временем закалилась и даже начала давать отпор. А потом даже зауважали. А то-о!
Я ехала всё также на переднем сидении и смотрела в окно перед собой. Боковые были открыты и ветерок, влетая, ворошил волосы и обдувал разгоряченные лица. Сергей Витальевич сидел сзади и читал газеты, с трудом переворачивая листы, которые также шевелились под этим летним ветерком. За окном проносились дома, скверы и фонтаны, которых много было в Москве. Люди шли по тротуарам сплошным потоком, а по дорогам ехали машины. Впрочем, ни те, ни другие не мешали друг другу, не создавали ни толчеи, ни заторов. Еще не было в столице такого количества автомобилей, когда стоишь в пробке, больше, чем едешь. Всё это было впереди!
На душе у меня было радостно и хотелось петь. И я замурлыкала, прислушиваясь к голосу певицы в радиоприемнике, которым были оснащены эти первые современные легковые автомашины. Она пела милую французскую песенку на русском языке:
— Да, Мари всегда мила!
Всех она с ума свела.
Кинет свой веселый взгляд,
Звезды с ресниц её летят…
Я крутила ладонями и махала ими в такт веселой мелодии, а Иваныч искоса смотрел на меня и ухмылялся сквозь усы. Иногда он заглядывал в переднее зеркало, наблюдая за реакцией генерала и крутил головой. Он видел, как счастливо улыбался его хозяин, и он понимал его настроение. КАк он был возбужден, я чувствовала даже спиной. И мне это нравилось, черт возьми!
Прошло еще немного времени, и мы приблизились к дачному поселку. Тут и там виднелись домики, окруженные садами и небольшими заборчиками, огораживающие деревянные постройки конца прошлого начала нынешнего двадцатого века.
К одному из них мы и подъехали.
Иваныч остановил машину и открыл низкие ворота их крепкого штакетника. Заехав во двор, весело сказал:
— Прибыли!
Генерал вышел и подал мне руку, придержав дверцу. Я быстро выскользнула из машины и с любопытством огляделась. Передо мной высился дом, деревянный, крашенный зеленой краской и слегка облупившийся от дождей, с пристроенной под крышей мансардой, поэтому казавшейся высоким, двухэтажным. На коньке виднелся разноцветный флюгер, который весело вертелся под ветерком. Окна были закрыты ставнями и пока я не разобрала, как они выглядят. Крыльцо с тремя ступенями под козырьком и перилами переходило в открытую веранду. Генерал подошел и открыл висячий замок. Толкнув двери, пригласил меня в дом. Я прошла и очутилась в помещении начала века: старинная тяжелая мебель, ковер на дощатом полу, стол в середине большой прихожей или зала, яркий шелковый абажур над ним. По стенам шли две лестницы, переходящие в небольшой балкон с дверями в мансарду. Мне было не рассмотреть пока оснащение и саму обстановку в полумраке, но когда Иваныч открыл ставни, и свет проник в дом, я увидела, что была права Глаша, местная домохозяйка мало уделяла внимания уборке — чувствовалась пыль и некоторая затхлость закрытого помещения. И тут же услышали женские возгласы и показалась моложавая особа, в открытом сарафане с ярко накрашенными губами и «шестимесячной» завивкой. Она ворвалась с возгласом: — А где наш любимый генерал? И остановилась, вдруг увидев меня.