«Словно перед бурей», – думала она, закрыв глаза и слушая настороженную тишину ее замка любви и счастья, готовящегося к шумному захвату гостями – а может, уже хозяевами? Соню снова охватила обида на мужа. Эта безумная любовь к родственникам не идет ни в какое сравнение с его любовью к ней. Да и с интимной жизнью…
Она вдруг спохватилась и попыталась направить сознание по другому руслу. Слишком поздно. Ум цепко ухватился за нечаянно проскользнувшие мысли и принялся развивать их, навязывая яркие воспоминания прошлого и сдабривая их подробностями, которые по-хорошему следовало бы забыть навсегда, словно их никогда и не было. Услужливое и подобострастное сознание подсовывало ей одну картинку за другой, и Соне ничего не оставалось, как мысленно их комментировать.
Федор понравился ей солидностью и решительностью, весь вид его говорил, даже кричал о том, что с ним любая женщина будет жить как у Христа за пазухой. Красавец и любимец публики, покоритель толпы и женских сердец, искусный оратор и обольститель, а также большой умница, знающий обо всем на свете и умеющий рассказывать так увлекательно, как никто другой.
Ну как было Соне не влюбиться в него, не согласиться стать для него единственной и неповторимой? Даже тактичность в интиме говорила в его пользу. У других мужчин при виде Сони и ее прекрасных форм тут же начинали пылать глаза, в которых она видела лишь голую страсть. С Федором все было по-другому. Ей импонировала его напускная сдержанность, хотя не увидеть, что он чувствует то же, что и другие, было невозможно. Этот короткий, но заинтересованный пылкий взгляд не укрылся бы ни от одной женщины. Тактичностью и ненавязчивостью Федор словно подтверждал серьезность своих намерений.
Квартира в новом доме, где они собирались жить после свадьбы, требовала чистовой отделки, а потому временно молодожены поселились у хлебосольной Раисы, которая и слышать ничего не хотела ни о каком съемном жилье: «Да неужели я позволю единственному брату слоняться по чужим углам!» Федор спорить не осмелился, и они остались у нее в отведенной для них комнате.
Ничего путного о своей первой брачной ночи Соня вспомнить не могла. Все случилось как-то впопыхах, в темной – хоть глаз выколи – комнате, и оставило в памяти только недоумение. Похоже, по-другому и быть не могло, так как за стеной копошилась Раиса, укладывая спать раскапризничавшихся детей. Осознание того, что в любой момент кто-то ворвется к ним или просто заглянет в их «брачные чертоги», отвлекало Соню, не позволяло сосредоточиться на собственных ощущениях, поэтому единственное, что она тогда испытала, это страх быть пойманной на месте преступления.
Вторая брачная ночь и вовсе пропала даром, так как Раиса со своими разговорами ни о чем продержала Федора на кухне почти до утра. Сестра и здесь пыталась его контролировать… Или она ни при чем? Потому что кем-то написанный однажды бездарный сценарий их близости не только не изменился – даже когда на двери их комнаты появился запор, что ужасно обидело Раису, – но стал повторяться с неизменной точностью. Соня помнила лишь кромешную тьму, секс впопыхах и в одежде, застегнутой на все пуговицы и молнии, кроме гульфика на брюках, и полную растерянность в конце: «И это все?!»
Однако Федору удалось-таки реабилитироваться перед женой, когда они переехали в новую квартиру с уютной спальней и огромной роскошной кроватью. Наконец Соня увидела для себя просвет и ощутила, что она любит и любима, испытала наслаждение, которое полагалось ей по природе.
Они расхаживали голышом по квартире из трех обставленных изящной мебелью комнат и наслаждались свободой. Федор не мог отвести от Сони восхищенного и обожающего взгляда, осыпал ее комплиментами.
Это были самые запоминающиеся в ее семейной жизни сутки – один день праздника и одна ночь райского блаженства. Так много и так мало. И почти ничего, если учесть, что за ними последовали серые будни и тусклые ночи с тем же неудачным сценарием их интимной жизни: кромешная тьма, спешка как на пожар и неловкость, к которой скоро присоединилось разочарование.
И если бы только это! Соня попыталась что-то изменить и предложила Федору заниматься любовью при свете, надеясь, что муж вновь залюбуется ею и в нем проснутся чувства, которые он уже раз испытал и позволил испытать ей… Стало еще хуже. Соня воочию увидела его напряженное во время секса и раскрасневшееся от натуги лицо, залитое потом, искаженное до неузнаваемости и походившее больше на маску уродливого паяца. Шея с вздутыми венами, ничего не видящий взгляд, устремленный куда-то вглубь себя, трясущиеся, как у бульдога при беге, щеки смущали и пугали Соню.