– А, Троцеро Пуантенский!.. – прохрипел он злорадно, отплевываясь от попавшей в рот воды. В торжествующей ухмылке он оскалил зубы. – Хорошо же… проклятый соглядатай! Теперь все узнают…
Лишь в этот миг граф понял, какая страшная опасность ему угрожает. Этот молодчик был единственным, кому удалось увидеть в лицо таинственного шпиона… там, в храме Асуры, свет от факелов падал так, что у барона Торского не было шансов узнать его. И теперь, стоит этому мальчишке повернуть обратно, чтобы раскрыть остальным заговорщикам личность их таинственного преследователя, – и Троцеро погиб. Ради того, чтобы сохранить свою тайну, они пойдут на все, и жизнь его будет стоить не дороже плевка прокаженного.
Как видно, пловец также понял это. Его лицо исказила мстительная злоба, однако юношеский задор в душе боролся со здравым смыслом. Он был так близко к цели… неужто он упустит беглеца, не сумеет остановить его, снискать почет и благодарность старших, бросив к их ногам голову врага; неужто не сумеет проявить себя в этом первом серьезном деле, что выпало ему, не воспользуется плывущей в руки удачей?!
Нет, для этого он был слишком честолюбив! И слишком самоуверен! И когда, подтянувшись за борт одной рукой, он вновь нанес удар, полагая, что сумеет поразить графа, тот без труда парировал его. И, немедленно переходя из обороны в нападение, рубанул клинком по подставленной, как на плахе палача, шее.
В последний миг юнец, осознав грозящую опасность, оттолкнулся руками от борта лодки и попытался уйти от удара, но было поздно. Острие клинка рассекло ему сонную артерию. Граф едва успел отпрянуть, чтобы фонтан алой крови не залил ему одежду.
Не тратя времени зря – ибо выше по реке, насколько он мог судить, остальные преследователи уже спустили на воду свои лодки и готовы были вновь броситься в погоню – Троцеро схватил шест и, оттолкнув неподвижное тело, вокруг которого по темной воде уже расплывалось пятно, густо-черное в лунном свете, направил лодку к противоположному берегу.
От изнеможения у него темнело в глазах, ныли ободранные о камни руки, и подкашивались ноги. Рубаха на плече присохла к ране, и каждое движение шестом причиняло неимоверную боль. В ушах стоял неумолчный гул, точно тысячи ратников сошлись в голове его в кровавой сечи, и он не мог уже определить, насколько близко его преследователи. С отчаянием Троцеро осознал, что, кажется, все было напрасно, он не сумеет спастись, не успеет предупредить короля и ничего не сделает для спасения Аквилонии. Но у него больше не было сил бороться. Усталость, главный враг, в одночасье одолела его.
Обернувшись, он увидел, что слева к нему приближаются три лодки. Он равнодушно счел гребцов в них их было десять человек. Десять кровожадно обнаженных мечей. Десять пар пылающих ненавистью глаз. Крики «Он уже близко!» «Держите его!» «Взять его живым!» донеслись до его слуха, но он был бессилен спастись. Враги приближались неумолимо, и с каждым мигом расстояние между ними сокращалось. Сейчас они схватят его…
Но в этот миг иной звук привлек внимание графа, и, должно быть, заслышав его, преследователи тревожно заозирались по сторонам. Троцеро обернулся. Плеск десятков весел раздавался совсем близко; он поразился, что не слышал его прежде. И, словно приветствуя его, донеслась подхваченная множеством грубых охрипших глоток нестройная задорная песня. Это тарантийские рыбаки возвращались с ночного лова.
Раздирая горящие огнем сухожилия, он судорожно принялся грести им навстречу.
ОБРАЗ КОВАРСТВА
«Любезнейший мой Тиберий.
Троцеро, граф Пуантенский шлет привет и пожелания здравия и процветания тебе и всему твоему дому. Да не оскудеет щедрая рука Митры, источающая благость над прекрасной Амилией, и дарует этому благословенному краю и его владетелю долгие годы и полные закрома! Надеюсь, письмо мое найдет тебя в добром здравии, и заранее прошу простить твоего старинного друга, если сие послание станет причиной тревоги и беспокойства, однако дело мое спешное и не терпит отлагательств…»
Дочитав до этих строк, принц Нумедидес поднял голову, недоумевающе уставившись на Тиберия Амилийского. Письмо графа, судя по всему, было весьма личным, и он не мог понять, с какой стати барон заставляет его читать чужую переписку. Разумеется, при случае принц не погнушался бы потихоньку проникнуть в чужие тайны, до которых был весьма охоч, особенно будучи уверен, что в послании могут содержаться сведения для него небезынтересные, – однако было нечто тревожное в том, как Тиберий призвал его чуть свет в свои покои, через личного камердинера, предупредив заранее, чтобы принц сохранил свой визит в тайне.
Подобная атмосфера заговора была не по душе Нумедидесу. Он и без того слегка побаивался суровости барона, неуютно чувствуя себя под пронзительным взглядом глубоко посаженных глаз старого вояки; его не оставляло ощущение, будто тот видит его насквозь, взвешивает каждый его жест и поступок и дает оценку, чаще всего не слишком лестную. А в то утро барон был особенно мрачен. Он встретил гостя, восседая в старом кресле, закутанный в меховую накидку, бледный, не до конца оправившийся от вчерашнего происшествия, но прямой и суровый как никогда. Не предложив ни вина, ни угощения, как подобало бы по придворному этикету, он хмурым взглядом смерил вошедшего, коротко извинился, что не может встать и поприветствовать гостя, как подобает – при этом Нумедидеса не оставляло чувство, что слова эти, необходимые, но пустые, он произносит с внутренним раздражением, торопясь разделаться с дежурной вежливостью и скорее перейти к делу, – и сразу же протянул принцу свернутый в трубочку свиток, жестом показывая, чтобы тот прочел содержимое. Принц, однако же, по-прежнему колебался, не уверенный, чего именно добивается хозяин дома, и, уловив его колебания, Тиберий кивнул повелительно и резко.