Голос Анны Петровны Лазаревой. Странно — к чему такая срочность? Орлов ничего не знал, кроме обычного — ему позвонили из Аппарата ЦК, попросив отпустить Ефремова на день, "а возможно, и дольше". Успокоил лишь, что на арест это совершенно не похоже — а вот что Иван Антонович понадобился для какой-то конфиденциальной консультации, очень может быть. Неужели где-то что-то совсем необычное откопали? Не наши, от Института, я бы знал — но если археологи на что-то наткнулись?
— Тогда бы нам запрос прислали, через руководство Академии — ответил Ефремов — при чем тут ЦК Партии?
— Ну, если нашли что-то такое, что сильно меняет картину мира — ответил Орлов — официальную, одобренную Партией.
По радио передавали новости. Сначала, как всегда, что внутри СССР — про скорый ввод в строй каскада ГЭС на Волге, трудовой энтузиазиазм строителей БАМа и Северной магистрали. Затем международные — о промышленном росте в ГДР и успехах сельскохозяйственных кооперативов Народной Италии. И про мир капитала — волнения во Франции, продолжается гражданская война в Китае, народ Индокитая под руководством товарища Хо Ши Мина героически сражается за свою свободу против колонизаторов и империалистов. Ефремову это напомнило атмосферу конца тридцатых, перед самой войной — когда мир поделен на два враждующих лагеря, и никто не хочет уступить, а значит, рано или поздно разразится гроза. И если в такое время ЦК Партии уделило внимание палеонтологии… Орлов прав, любой текущий вопрос шел бы по обычной линии, через АН СССР, директору института — обращение же к сотруднику этого института через голову непосредственного начальства было очень необычным. Консультация по какому-то секретному вопросу (как ни странно это звучало, применительно к мирной науке) — тогда Орлов должен был быть в курсе. Что гадать — увидим!
Ефремов прошел по музею, по новым залам, мимо "монгольских" трофеев — окаменевших останков крокодилов, черепах, кладок яиц динозавров, и конечно, самих скелетов, иные из которых до двадцати метров в длину и десятки тонн весом. Надел пальто, вышел на улицу, у подъезда стояли два одинаковых черных "зима". Ефремов замешкался, не зная в который садиться, но тут из одной машины водитель выглянул и помахал рукой, Иван Антонович узнал Кунцевича. А во второй машине сидели трое в штатском — охрана, в мирное время, посреди Москвы?
— А враг не дремлет. Совсем недавно, месяца не прошло, наша сотрудница едва не погибла, спасибо, в госпитале вытянули — ответил Кунцевич — а до того, вы ведь слышали, что было во Львове, газеты читаете?
И добавил, уже другим тоном:
— И о чем не писали. Там убили мою жену. Может помните, Иван Антонович, мы с Машей заходили к вам еще прошлым летом. И вот расписавшись, месяца вместе не прожили. А ведь у нас должен был сын родиться!
Помолчали. Затем Ефремов спросил, по какому вопросу он понадобился Анне Петровне. Кунцевич ответил — приедем, узнаете. И сам спросил — а вы, я слышал, в Синьцзян собираетесь, Иван Антонович? Верно, такой разговор в дирекции Института был — в Монголии экспедиция формально так и не завершилась, в прошлом году два отряда работали, в этом один, остатки подбирали. И с точки зрения организации было легче перенести работу на территорию рядом, чем после выбивать финансирование на совершенно новое дело. А Синьцзян казался очень перспективным — исследовать с точки зрения палеонтологии хотя бы "долину бесов" о которой рассказывал Обручев, прошедший там с Потаниным в 1893 году. В той экспедиции, географической и геологической, не было палеонтолога — а в тех краях вполне могут быть находки еще больше, чем в Монголии, местные жители рассказывали легенды о якобы лежащем там "кладбище драконов", что может быть только большим скоплением останков динозавров.
— А вы представляете, что такое Синцзян? — спросил Кунцевич — вы ведь там не были, а лишь в Монголии и нашей Средней Азии.
— Положим, Монголия сейчас тоже "наша" — заметил Ефремов — хотя и я тогда не сразу привык, что она уже не заграница, а союзная республика. Ну а Синьцзян, Джунгария, Урянхайский край — называйте как хотите — природой очень на юг Монголии похож. За исключением пустыни Такла-Макан, которую считают более страшным местом, чем Гоби. Однако ходили же там Пржевальский, Семенов, Козлов — еще при царе, не имея той поддержки, какую сейчас оказывает Советское государство нашей науке.
— Ученые — сказал Кунцевич — вам бы только географию и древние кости. Знаю, Иван Антонович, что вы перед поездкой в Многолию языком и культурой тех краев интересовались, и правильно, разведка перед выходом всегда нужна. Вот только я с сорок шестого по пятидесятый с Дальнего Востока почти не вылезал — и приходилось бывать по своим делам в тех самых краях, ископаемых костей не видел, зато насмотрелся на многое другое. Синьцзян, в отличие от Монголии, стык культур и цивилизаций, где перемешаны китайцы-ханьцы, уйгуры-мусульмане и буддисты с юга, и такая иногда "дружба", что трупы не считают. Пржевальский и прочие туда еще в спокойное время ходили — а после, в шестнадцатом, когда царизм подавил восстание Амангельды Иманова, туда сбежали все несогласные из наших казахов и киргизов, еще через три-четыре года там укрылись остатки белогвардейщины, и напоследок, разбитые басмачи, такая гремучая смесь образовалась, и все нищие, голодные, злые, к чужой жизни, а тем более собственности, никакого уважения. Вы таки еще собираетесь туда, Иван Антонович? Убьют вас аборигены — и косточек ваших не найдут в пустыне. Геологи наши там уже так пропадали.