Снейп поднес зажженную спичку к растопке и, не оборачиваясь, буркнул:
— Свет верхний выключите.
И пал мрак.
Сгусток тени распрямился и словно шарахнулся от едва занявшегося огня, трижды скрипнули половицы, недовольно заворчали пружины старого кресла; громыхнул передвигаемый стул. Другая тень наткнулась на угол стола, и Блэков голос, помянув Мерлина, осведомился:
— А свечи у тебя есть?
И другой, более молодой, запротестовал:
— Не надо свеч. Обойдемся.
Во–первых, Гарри не хотел знать о маге по имени Снейп ничего лишнего, ничего сверх самого необходимого, ничего такого, что дом – даже заброшенный – мог бы рассказать о своем хозяине. А во–вторых, без освещения гостиная выглядела куда более уютной, чем при свете. Потому что в темноте не было видно, что в доме не живут. То есть не жили.
Ладно бы – только пыль. Просто в доме, в котором живут, оставляют книги – на столе, а стулья – не задвинутыми под стол, а плед – на спинке стула… Хотя Снейп – он и есть Снейп, такой въедливый, что по его обиталищу не скажешь, жилой это дом или мемориальный музей: все будет разложено по местам, повешено и задвинуто.
Гарри хотел всего лишь дождаться, когда задержавший их уход хозяин соблаговолит объяснить, для чего он это сделал.
Из разбавленной темноты внезапно прозвучало:
— За себя.
Гарри вздрогнул: послышалось?
— ЧТО?
— Вы спрашивали: за что? Вы неправильно поставили вопрос. Не “за что?” – “за кого?” За себя. Если вы…
“За себя”?
Гарри непроизвольно отшатнулся, точно его снова отбросило в май тысяча девятьсот девяносто восьмого года, в самое начало того жуткого и благословенного мая, только на этот раз не он сам окунулся в чашу – а ее содержимое выплеснули ему в лицо. Гриффиндорец не первый раз сталкивался с думосбором и знал, что серебристая субстанция не имеет ни вкуса ни запаха. Невесомая, неощутимая – тут она показалась мокрой и холодной… как вино в дешевых магловских романах.
Первой мыслью было утереться, даже рука дернулась; второй – Снейп, наверное, обиделся на такую явную реакцию. И только третьей по очереди пришло осознание, что на самом деле он не шевельнулся, только дрогнул уголок рта.
Забавно, не правда ли: ты опасаешься причинить боль человеку, который не стеснялся тиранить тебя самого – постоянно и даже вроде бы получая от этого удовольствие… Или все‑таки нет?
…Что там еще говорит этот Снейп – как всегда, с отменной язвительностью?
— Если вы понимаете, Поттер, что я хочу этим сказать.
Еще бы не понимать!
Те воспоминания… пена, из которой…
В отличие от тела, всегда затянутого в черное, наглухо застегнутое на все пуговицы, лохмотья воспоминаний обнажили душу. Их было слишком много… для одного раза. Ударная доза. Ударная – наотмашь. Сбивающая с ног. Оглушающая. Пощечина, нанесенная так расчетливо, что след от нее горел и по сей день.
— Думаю, что по…
— Ни черта вы не понимаете, Поттер!
Но объяснить даже не попытался. Он и так сказал слишком много.
И Гарри молчал. И слушал, всей силой своей сосредоточенности не позволяя вмешиваться Блэку. Гарри слушал МОЛЧАНИЕ Снейпа, тяжелое, с шумным сбивчивым дыханием… сопровождаемое слайдами воспоминаний. Он снова опрокинулся в чужую память: и в ту, куда пробился силой, и в ту, что подсмотрел украдкой, и в ту, что была навязана ему против воли.
“За себя”. За нелюбимого, обделенного вниманием ребенка – любимым и ухоженным. За запятнанного – чистеньким. За того, кто сдался – тем, кто устоял… перед угрозой, перед соблазном – какая разница? За зависевшего от других (от Лили, сокурсников, Пожирателей, Волдеморта, Дамблдора, от Гарри, наконец; от всех, за чей счет он самоутверждался) – независимым и свободным. Заплативший страшную цену – он мстил тем, кто ничего не платил и ничем не жертвовал… по его мнению. Пока не наткнулся на того, кто сам был жертвой. Настоящей. А он этого не понял. Не захотел понять. Отказывался понимать.
Мойры – не кузнецы, а пряхи, но, похоже, что персонально для Северуса Снейпа они заказали Гефесту цепи.
Мародеры… Что – Мародеры? Всего лишь звено в цепочке. И Гарри ощущал себя звеном в той же цепи… последним звеном и потому самым тяжелым. Хотя и понимал, что не виноват. Ибо ничего не знал. Но разве другие — знали?
Каждый был только звеном – кто же знал, что эти звенья сцепляются в кандалы?
“За себя”…
Гарри смотрел на взрослого – а видел рано повзрослевшего мальчишку. Которому не везло. Со всем. Во всем. От начала и до конца. От своих родителей до чужих детей. А свои – так и не сбылись. К сожалению? К счастью?
Любопытно было бы поглядеть на отпрысков профессора зельеварения. А ведь если бы судьба внезапно не раскапризничалась – быть бы сыном Снейпа ему, Гарри… Интересно, какой из Снейпа отец? Наверное, он был бы весь поглощен своими зельями – а сын оказался бы заброшенным… как сам Северус. Или он так же самозабвенно, как зельям, отдался бы воспитанию сына?