— Я не понимаю. – Снейп оглянулся: путь к двери был свободен. – Я пойду?
Блэк неловко спрыгнул с подоконника. Поттер поддержал его, Блэк мотнул головой и отстранился.
— Сне… Сев! Я тоже не понимал. Но знаешь, о чем я думал все эти дни? О том, что если хочешь получить что‑то хорошее, не надо бояться плохого.
А ведь и Снейпу пришлось кое над чем задуматься.
Бывает легче вытерпеть боль самому, чем причинить другому. Даже необходимую. И, наверное, не стоит умножать ее там, где можно уменьшить. Он обернулся к тому, кто все еще стоял за его левым плечом, не принимая участия в разговоре.
— Люпин… Ты только не обольщайся, но я подумаю над твоими… проблемами. Может быть, удастся подобрать зелье… – и добавил, чтобы не выглядеть слишком уж добреньким. – Это может стать интересной задачей.
Март, капризный, ветреный, непредсказуемый, как Эванс, напоминал о себе грязью на каменном полу трактира. Зал, маленький и тесный, освещался огарками свечей на грубых деревянных столах. Но Мародерам было чересчур и того света, что пробивался сквозь пыльное окно, и они забились в самый дальний и темный угол возле очага. Снейп, точно страус, сел спиной к залу. После того, как он пообещал присматривать за Регулом, ему – в компании Мародеров – не стоило мозолить глаза окружающим. В трактире хватало подозрительных личностей обоего пола, скрывавшихся под капюшонами или вуалями, так что желание остаться неузнанным не вызывало ни удивления, ни вопросов.
Снейп выспрашивал Люпина о действии пробного состава, а Люпин напоминал, что они собрались тут по более важному делу; Снейп шипел, что если кто‑то не желает сотрудничать, то пусть потом не жалуется, а “кто‑то” возражал, что Снейп в кои‑то веки должен подумать и о себе – тем более что дело непосредственно его касается, а он, Снейп, в конце‑то концов, одним зельеварением не исчерпывается.
На этом слизеринец заткнулся. Он никогда не чувствовал себя кому‑то необходимым просто так. Во всяком случае, в сознательном возрасте. Зато был убежден в том, что до него никому, по большому счету, нет дела. То есть его способности, может, и были нужны, даже еще как нужны!.. А он сам – нет.
Северус задумался, но теперь уже Ремус принялся допытываться:
— Как ты вычислил, что я – оборотень?
— Ты думаешь, я – идиот?
— Я не думаю… – “Я знаю. Мы все были идиотами. Все пять этих лет”.
— Тогда сам не будь дураком: нельзя же год за годом пропускать уроки с постоянной периодичностью в четыре недели – при том, что пропуски раз за разом совпадают с полнолуниями – и всерьез рассчитывать, что этого никто не заметит! Да еще придумать отмазку, которая не выдерживает никакой критики: к больным родственникам тебя провожал бы декан, а не медик! И не на ночь глядя.
— Это не я придумывал, – только и смог огрызнуться Люпин. – Претензии – не ко мне. А откуда ты знаешь про родственников?
Снейп прикусил язык.
Ли‑ли… Лили, с которой слизеринец поссорился… а раньше – дружил.
— Тебе сказала Эванс? А ты? Ты – поделился с ней своим… открытием?
Оууу… вот это зрелище: покрасневший, как девица, Снейп…
— Значит, Эванс тоже знает? Давно?
— Еще до той моей вылазки.
— А мы так и не поняли, что она — в курсе. Она хорошо сохранила твою тайну.
— Твою, Люпин. ТВОЮ!
Пока Снейп и Люпин выясняли отношения, Блэк по старой привычке раскачивался на стуле и время от времени принимался возмущаться:
— Чем вам не угодили “Три метлы?” Там хотя бы приличное сливочное пиво!
— Сливочное пиво везде одинаковое, — заметил Петтигрю, отхлебнув из своей бутылки. — Ты же знаешь, что условия диктовали не мы.
— Ну, чем ЕЙ не угодили “Три метлы”?
Условия диктовала Эванс. Свидание в “Кабаньей голове” было ее идеей: в этот трактир почти не заглядывали ученики и рандеву имело все шансы остаться незамеченным. Теперь они с Поттером за отдельным столиком выясняли отношения, а три Мародера и Снейп напряженно следили за течением переговоров, бурных и порожистых, как речушки в Пеннинских горах. Надо ли уточнять, что за речушку играла Лили, а Джеймс — за сплавлявшийся по речушке каяк, только чудом до сих пор не перевернувшийся? Говорила преимущественно Эванс — громко и очень эмоционально, так что кроме эмоций ничего было не разобрать.
Видеть Эванс и Поттера вдвоем Снейпу было — нож острый… это при том, что за пару недель до встречи Поттер в приступе гриффиндорского благородства заявил, что отказывается от всяческих притязаний на Лили Эванс. Да–да–да, несмотря на подновленную настенную роспись в гриффиндорской спальне и недавнюю депрессию, и ехидное замечание Снейпа:
— Это после того как тебя раздражал один только факт моего существования?