Город показался на горизонте уже на закате: величественные белые стены в семь человеческих ростов, сложенные из огромных каменных блоков. По легенде складывали стены Каэлэда великаны, спящие теперь в каменоломнях под городом. Над зубцами высился целый частокол шпилей, острых крыш и башенок, и последние лучи солнца золотили их. Подмигнув, солнце закатилось за громаду столицы и погасло. В холодном воздухе на многие нэи разнесся удар колокола, возвещающий о закрытии ворот. Спешить больше было некуда. Бенжамин выругался так, что Джинджер, вроде бы ко всему привычная, едва не заткнула уши.
— Милорд, — мягко укорила она, — вы беспокоите леди Беатрису.
Увалень покосился испуганно на повозку, где за занавесями вот уже два дня его сестра сидела почти без движения, и слегка покраснел. Выглядело это на взгляд Джинджер довольно мило. По крайней мере — забавно.
— Придется ночевать в гостинице, — решил Бенжамин и указал на небольшой домик в полунэе впереди. — Вполне пристойное заведение, там Беатрису должны хорошо принять и накормить.
«А нас, стало быть, не должны?» — сварливо подумала Джинджер и повернула коня к обочине. Она была только рада спешиться и нырнуть в тепло. Гостиница, однако, неприятно поразила ее своей пустотой. Шагнувший следом музыкант поцокал языком.
— Ничего, свободнее будет, — решил он и направился по своему обыкновению к очагу.
Выскочивший из-за низенького прилавка хозяин преградил ему путь.
— А ну показывай ярлык! И вы, барышня, тоже.
Музыкант небрежно указал на стоящего в дверях лорда-наемника и невозмутимо подсел к огню, нежно, как возлюбленную, положив на лавку свою гитару. Джинджер последовала его примеру. Пускай уж Бенжамин решает все вопросы и устраивает свою сестру. Из него, кстати, хороший муж выйдет, хозяйственный. Ведьма мечтательно наблюдала за тем, как лорд демонстрирует выданный ярлык, отдает распоряжения, устраивает сестру в кресле. Эта крыса-Беатриса, пожалуй, будет мешать, но тут уж ничего не поделаешь…. Джинджер повернулась и стала смотреть на огонь. В пламени опытная гадалка смогла бы многое рассмотреть, но молодой ведьме чудились только смутные очертания чего-то враждебного, но волнующего. Ну, суженый-ряженый….
— Вино и тушеное мясо, госпожа, — хозяин протянул ей подносик, на котором стояла деревянная плошка и оловянная кружка. Бенжамину с «дружиной» (дружина та курам на смех!) подал на фаянсе и в стекле. — И для господина.
Музыкант на подобное оскорбление внимания не обратил и невозмутимо принялся за еду. Джинджер покосилась на лорда-наемника. Нет, паршивый выйдет муж, честное слово. Так и крутится вокруг своей немощной сестры. А ну как всю жизнь будет? Она взялась за ложку. Еда оказалась паршивой — картошки больше чем мяса, а соли и перца повар и вовсе пожалел. Да и в кружку налита была кислятина. Настроение у молодой ведьмы окончательно испортилось. Спокойно пережевывающий безвкусный ужин музыкант его не улучшил.
— Эй, Фламэ, — позвала девушка. — Спой.
Музыкант покосился на Бенжамина, словно собирался обратиться к нему за разрешением.
— О чем, госпожа Элиза?
— Ну, об этом, о Палаче.
Музыкант вновь посмотрел на лорда-наемника.
— А что, госпожа ведьма дело говорит! — хохотнул неожиданно воспрянувший духом секретарь. — Пой, музыкант.
Со вздохом отставив недоеденный ужин, Фламэ выпутал из ткани свой странный инструмент и осторожно коснулся колков, потом струн. Инструмент застонал. Пробормотав что-то себе под нос, музыкант перехватил поудобнее гриф.
— Жил палач,
Черный как ночь
и в душе черный как ночь
Его меч
рубил сгоряча
головы с плеч
и плащ с плеча
Жил палач,
весну привечал:
каждый год устраивал бал
приводил красивых актрис
и с башни их сбрасывал вниз
Жил палач,
никого не жалел
и никто в столице не пел
и до самых окраин Каллада
за певцов назначалась награда
И рубил, и рубил его меч наши головы с плеч
Наемники одобрительно расхохотались, а вот Джинджер песня решительно не понравилась. Что-то в ней было неприятное, какая-то злая насмешка над слушателями. И хозяину песня не понравилась — по всему видно — но он промолчал. Только с особенным остервенением принялся протирать прилавок. Музыкант же невозмутимо отложил свой инструмент и принялся за остывший ужин.