Леди Беатриса села, опираясь на руку своего брата, и посмотрела через костер на музыканта.
— А, это вы?
Это были первые слова, сказанные ею за долгое время. Бенжамин, кажется, оскорбился, что сестра не заговорила сперва с ним. Фламэ усмехнулся. Ничего, юнцу полезно.
— Я, миледи, — тихо ответил музыкант.
— А где я? — Беатриса завертела головой, но не слишком удивилась или испугалось из-за увиденного. Разбудив ее, дым полыни вернул в тело лишь кусочек ее души, как принято говорить у поэтов. — Что мы здесь делаем?
— Путешествуем, миледи, — спокойно ответил Фламэ, жестом останавливая Бенжамина.
Девушка захлопала в ладоши, как маленький ребенок, радующийся какой-то восхитительной шутке. Потом, склонив голову на бок, она попросила.
— Спойте мне. Мне понравилась ваша песня.
Фламэ поднял руку, демонстрируя бинты, но леди Беатрис не обратила на них внимания. А может, позабыла, что это такое. Она смотрела глазищами, такими огромными на исхудавшем лице, и Фламе не мог сейчас отказать ей. Как знать, может музыка вернет еще один кусочек души пленнице, попавшейся Мирабель на зуб. Стряхнув с коленей крошки, Фламэ поднялся.
— Моя гитара, милорд.
Ведьма вцепилась в его локоть, и весьма больно. Зашипела в самое ухо:
— Вы не можете играть! Я так старалась, накладывая повязку! Рана даже еще заживать не начала!
Отмахнувшись, Фламэ отстегнул от седла свою гитару и аккуратно выпутал ее из мягких пелен. Руки сами легли на полированный гриф, а вот перебирать струны было невероятно больно. На секунду закусив губу, музыкант собрался с силами и спросил слабым голосом:
— Какую песню желает миледи? Любовную, или героическую?
— Любовную, — кивнула Беатрис.
— Любовную… — повторил Фламэ, перехватывая гриф чуть выше. — Что ж.… Будь по-вашему.
Я пойду тебе за сердцем, милая моя
Вижу, в грудь тебе скользнула черная змея
Ночь плащом своим накрыла
И веселых и унылых
Я тебе пою, чтоб ты уснула…
Насупившись, Джинджер вернулась к огню. Этот проклятый… тут она запнулась. Проклятый музыкант? Проклятый оборванец? Проклятый Палач? Проклятый, прости господь, седой мальчишка? Вон, не спел и строки, а бинты окрасились алым.
Я иду к горам высоким, милая моя
К тем далеким скалам, где кончается земля
Ночь накинет плащ на плечи
Почерней, чем любит вечер
Я его внесу — потухнут свечи
Ночь плащом своим накрыла
Знатных, равно как и сирых
Я же так хочу, чтоб ты уснула
Беатриса легла, положила под щеку ладошки, словно маленькая девочка, и закрыла глаза. По губам ее бродила странная, нежная улыбка. Что-то притягательное было в этой колыбельной, какой бы жуткой она не была. Даже Джинджер, и ту потянуло в сон.
Я шагну за сердцем в пропасть, милая моя
Где лежит на дне, свернувшись, черная змея
Хризопраз в ее глазницах
И клыками яд сочится
Может, лучше было мне разбиться?
Где-то ночь плащом укрыла
И счастливых и усталых
Я надеюсь, ты тогда уснула
Я схвачусь с змеей за сердце, милая моя
Вздрогнет и вздыбится тотчас бедная земля
Яд течет по моим венам
Отравленные нетленны
На губах остались клочья пены
Помню, ночь плащом накрыла
И уродливых и милых
Я теперь молюсь, чтоб ты уснула
Подсев поближе, Джинджер достала из своих поясных кошельков баночку с мазью, которую стянула с ларька аптекаря на выезде из Каэлэда, и связку бинтов. Последнюю. Теперь придется либо рубаху резать, либо стирать использованные. Но эти мысли были какими-то бесплотными. Куда важнее были слова песни, и спустя мгновение, разжав пальцы, ведьма выронила баночку на солому.
Не принес тебе я сердца, милая моя
В нем давно уже таилась черная змея
Думал — заменю рубином
Снова станешь легкокрылой
Вспомнишь, как же ты меня любила
Ночь плащом своим накрыла
И любимых и немилых
Я теперь молюсь, чтоб ты уснула
Ночь плащом своим накрыла