Эдик подошёл ближе.
– Любимая, что вы там вчера пили в кафе с подружками? Ты, вроде как не в себе.
– Да ничего я не пила ни с какими подружками! Вера мне вчера вечером сделала ванну с травками.
– Что ещё за ванна с травками? Ты куда ходила?
– Да никуда я не ходила! – пропищала Лина. – У нас дома я принимала ванну, в особняке!
На щеках Эдика заходили желваки. Он взглянул на часы.
– Лина, я не понимаю ровным счётом ничего из того, что ты мне тут бормочешь. Я опаздываю. А на работу мне, видимо, придётся идти голышом.
Эдик хотел уйти, но задержался на пороге.
– В последнее время ты сама не своя. Вероятно, это моя вина: слишком много работы. Я думаю нам надо как–то…
– Встряхнуться! – продолжила его мысль Лина. – Дорогой, я знаю! И, поверь, меня ты точно встряхнул сегодня! – Лина нервно засмеялась. – Я уже было почти поверила, что у нас есть дети, что я глажу тебе рубашки и ношу вот такую пошлость. – Лина потрясла за кружева ночную рубашку. – Где ты её взял, на блошином рынке?
Эдик озабоченно смотрел на жену.
– Ладно, – решил он. – Я вижу тебе серьёзно нездоровится. Лежи, отдыхай, я сам отведу детей в студию. Но, чур, заберёшь ты, я буду поздно, – он наклонился и поцеловал её. – Я пошёл.
Лина опешила. Игра в дочки‑матери затянулась.
– Не смей никуда уходить! – потребовала она. – Позвони этим своим плешивым соучредителям и скажи, что задержишься. Ты… ты на самом деле хочешь оставить с этими ужасными детьми?
Эдик бросил сочувственный взгляд на жену и вышел.
Лина рухнула на кровать и застыла, глядя в потолок. Он был оклеен белыми обоями, на которых уже отчётливо проступали желтоватые пятна от клея. За стенкой дети ели яичницу и дружно что‑то напевали вместе с Эдиком, который зачем‑то продолжал изображать из себя заботливого папу.
Неизвестно сколько прошло времени: десять минут или два часа, а Лина продолжала лежать в постели и ждала, что затяжная и такая реальная галлюцинация уйдёт. Но потолок, поклеенный белыми обоями, оставался на месте, и лишь прозрачные тени от оконных рам и тюля с дырчатым рисунком ползли вслед за солнцем по персиковым стенам с легким растительным рисунком, так отчётливо напоминавшим балдахин над её кроватью в особняке.
Лина слушала, как трамваи, проезжающие мимо окон, отбивают стальными колесами чечётку на рельсах, и гудят друг другу машины, пытаясь протиснуться с двух рядов в один рядом с автобусной остановкой. У неё не было желания встать и подойти к окну. Она ждала, что с минуты на минуту войдёт Эдик и эта нелепая комедия прекратиться.
Лина заочно простила супруга за этот нелепый фарс с детьми, но собиралась попросить, нет, потребовать, чтобы больше этого не повторялось. Наверняка он повёз их обратно в актёрское агентство, где нанял для розыгрыша. Надо сказать, юные лицедеи отыграли свои роли на все сто и заработали каждую копейку из своего, наверняка, не малого гонорара – какие талантливые!
– Ох, я ему устрою розыгрыш! – коварно размышляла она вслух. – Ох, я придумаю! Это же надо привезти меня в такую халупу!
В дверь позвонили. Сердце Лины забилось.
«Кажется, ушли» – подумала она, но через мгновение ключ дважды щелкнул в замке, и некто вошел в квартиру. Неизвестный тихо поставил увесистые, шуршащие пакеты в коридоре и, надев тапочки, тихонько приблизился к двери спальни. Лина зажмурилась.
В следующую секунд произошло то, что могло бы свести с ума даже самого спокойного и рассудительного человека, а не то, что женщину с расшатанными нервами. Визитёр приблизился к кровати и мягко положил ей руку на лоб. И эта рука была…мамина. Веки Лины задрожали.
– Я тебя разбудила, родная? – спросил мамин голос, – Эдик позвонил мне такой взволнованный, сказал, что ты заболела. Я тут же приехала.
Лина боялась открыть глаза. Однажды мама снилась ей. И во сне ей казалось, что сон и реальность поменялись местами. Сейчас Лина боялась открыть глаза, ей хотелось подольше послушать голос.
С дрожащих ресниц Лины скатилась слеза.
Мама легко дотронулась до лица дочери и утёрла её.
Лина открыла глаза и остолбенела.
– Мамочка… Ты здесь со мной?!
Лине показалось, что она уменьшилась, как всё её тело съёживается то ли от страха, то ли от радости.
– Мамочка, хоть ты скажи мне правду, я что, сошла с ума, если вижу тебя?
– Почему же сошла с ума? – улыбнулась мама, – её серые, словно выцветшие от времени глаза заискрились нежностью. – Я что, привидение? Пришла тебя проведать и детей из студии забрать.
Мама положила Лине руку на лоб. Лина вздрогнула.