Рот королевы открылся еще шире. Это был безмолвный крик. Зубы окрасились в розовый цвет ее крови. Если Сант-Анджело хотел спасти ее от вечных мук, он должен был действовать решительно и быстро. Подбежав к открытой траншее, он схватил голову первой казненной женщины, которую смог найти. И эта голова не возражала, когда он бросил ее на расстеленное полотно. Затем невидимыми руками он поднял голову Марии Антуанетты, из жалости накрыл ее глаза белой шляпкой и произнес:
— Покойтесь с миром, ваше величество.
С этими словами он бросил ее в бочку с негашеной известью. Послышалось шипение и бульканье. Как только голова погрузилась в раствор, едкое варево начало растворять кожу и кости. В течение минуты плоть исчезла, и череп распался на части. Лишь несколько прядей волос всплыли из кипящей жидкости.
— Что ты там сидишь? — кричал Эбер, обращаясь к Тюссо, которая пришла в себя. — Я не собираюсь торчать тут целый день.
Он передал бутылку вина своему помощнику — мужчине, который все еще носил белое перо, вколотое в красную вязаную шапку. Кончик пера был теперь алым, и Сант-Анджело знал, чем оно покрашено.
— Эта королева даже мертвой заставляет всех ждать, — проворчал помощник, и все засмеялись.
— Нам нужно записать этот каламбур, — сказал Эбер. — Жером, достань бумагу.
— Я и так не забуду, — ответил третий член комиссии, чьи руки были перепачканы чернилами.
Юная Тюссо нервно сглотнула и посмотрела на голову, лежавшую на ткани. Она поняла, что эта часть тела принадлежала другой женщине, но ей хватило ума промолчать. Она быстро обернула сырую муслиновую ткань вокруг лица, покрыла ее ровным слоем гипса и позволила маске высохнуть на ветру. Тюссо сняла ее с лица и положила в корзину, затем собрала материалы, вытерла руки обрывком бумажного полотенца и, отряхнув юбку, сказала Эберу:
— Я закончила, гражданин.
— Вовремя! — похвалил он, поднимая шпагу, которая лежала на траве. — Мне еще нужно проследить за выпуском газеты.
Он надел треуголку и прихлопнул ее рукой.
— Завтрашний тираж раскупят полностью, — елейным тоном предсказал старший могильщик.
— Я сам напишу передовицу, — пообещал ему Эбер.
Щелкнув пальцами в сторону Тюссо, он добавил:
— Октав, иди помоги ей, ради бога. Или мы никогда не вернемся в редакцию.
Когда они ушли, Сант-Анджело, как безмолвный друг и свидетель, дождался момента погребения. Могильщики бросили останки королевы в открытую траншею. Он с облегчением увидел, что в обезглавленном теле жизнь угасла полностью и навсегда. Ударом ноги старший могильщик опрокинул бочку с известью на верхний слой тел и подождал, пока варево не покрыло всех жертв революционной резни. После этого могильщики начали забрасывать траншею землей. Маркиз повернулся и зашагал обратно в Консьержери. Ему предстояло отомстить за королеву Франции.
Сант-Анджело, как и каждый житель Парижа, знал, где издавалась газета «Папаша Дюшен». Он прождал несколько часов на улице, наблюдая, как Эбер, сидевший у окна, на виду у всех прохожих писал передовую статью. В ней звучала и манерная речь испорченной титулованной особы, и прямота разгневанного крестьянина. Маркиз видел мельком и его помощников. Жером и Октав набирали шрифт, работали с прессом и читали верстку.
Когда работа была закончена и время близилось к полуночи, они отправились пировать в один из бывших бараков швейцарской гвардии. Теперь, когда гвардия погибла при защите королевской семьи, это место называлось «Таверной гильотины». Оттуда открывался бесподобный вид на эшафот. Ежедневно на обратной стороне меню здесь публиковались списки именитых людей, которых собирались казнить в ближайшие часы.
Маркиз по-прежнему оставался в венке. Он сидел за одним из столов и прислушивался к неистовому хохоту людей, пока Эбер читал вслух отрывки из завтрашнего номера газеты.
— Когда вдова Капет увидела, что вместо кареты с четверкой лошадей ей подали навозную телегу, она, топнув ножкой, потребовала, чтобы кто-то ответил за это безобразие.
И затем:
— С характерной грубостью, к которой мы уже привыкли, эта сучка подло отдавила каблуком больную ногу мсье ле Париж…
Так в народе называли известного всем палача.
— …и она закатила бы истерику, если бы только могла сохранить при себе мозги и голову.
Так продолжалось не меньше часа. За это время гнев и решимость маркиза удвоились. Он уже держал на коленях гарпу, похожую на меч, который был создан им для руки «Персея».
Когда комиссар — он же и издатель подлого листка — вышел из таверны с двумя своими помощниками, Сант-Анджело последовал за ними. Вскоре он понял, что они направлялись к Консьержери — наверное, чтобы выбрать новые жертвы для казней на следующий день. На улицах было темно. С берега Сены тянуло сыростью. Тропа, шедшая вдоль реки, вела мимо полуподвальных окон тюремных камер. Там, как скот в загоне, содержали «навоз». Лица заключенных были прижаты к решеткам из железных прутьев. Воздух почти не проникал в тюремные застенки. Расстояние от окон до тропы было относительно небольшим. И в этот час тут никого не было, кроме узников, смотревших на Эбера через прутья. Многие из арестантов угрюмо молчали, когда он проходил мимо. Глава комитета не только обвинил их в преступлениях, но и обрек на казнь. Однако некоторые люди не могли сдержать себя. Они тянули к нему руки, умоляя о пощаде или возможности доказать свою невиновность. Их испуганные лица, мокрые от пота и слез, блестели в свете факелов, тускло освещавших подземные камеры.