Челлини тут же начал опровергать их сходство. Асканио рассмеялся.
— Когда вы услышите его кашель, то поймете, что он не задержится в нашем мире, — сказал ученик.
Нищий, уплетая миску тушеного мяса, не обращал на них внимания.
— Пока природа будет брать свое, мы можем поселить его на конюшне, — продолжил Асканио.
Челлини подошел к мужчине. Тот посмотрел на него слезящимися глазами и вцепился пальцами в края миски, словно собака, защищавшая остатки пищи.
— Как твое имя?
— Виргилио.
Вполне подходящее, подумал Челлини. Как Вергилий вел Данте по чистилищу и кругам ада, так и этот несчастный мошенник будет предшествовать ему в загробном мире. Хотя вряд ли его примут там с теми почестями, которые были уготованы мастеру.
Асканио обо всем позаботился. Взамен на обещание не выходить на улицу Виргилио предоставили кучу сена в конюшне, хлеб, кашу и ежедневную порцию вина — он особенно настаивал на этом пункте. Несколько следующих недель его кашель ухудшался, а сила убывала. Асканио присматривал за ним. Однажды вечером ученик пришел в мастерскую и, покачав головой, сообщил:
— Он не доживет до рассвета.
Челлини понял, что время пришло. Книга его судьбы — самого известного из ныне живущих мастеров Италии — завершилась. Пора было приниматься за новую летопись. И новый человек должен был переехать в другую страну, чтобы жить там под другим именем.
Монах взмахнул рукой, приглашая к кафедре почтенных членов Академии. Те начали зачитывать свои панегирики и делиться воспоминаниями. Прозвучало несколько сонетов, и Челлини принял их со снисходительным великодушием. Естественно, он сочинял стихи гораздо лучше. Хотя Бенвенуто прославился как скульптор, ювелир и мастер литья, но он увлекался и изящным слогом. Челлини не чурался поэзии и иногда жалел о том, что годы назад прервал написание своей биографии. Он мог бы рассказать о многом. Ему было в чем признаться. Но его незавершенный труд уже разошелся в кругах художников и знати, и теперь текст нельзя было дополнить новыми главами. Разве могли они появиться из-под пера мертвеца? Такие чудеса дозволялись только святым, а по меркам людей он жил, как смутьян и грешник.
Когда похоронные речи закончились, несколько академиков и монахов-сервитов сопроводили гроб из Кьострино деи Морти в часовню Святого Луки. Там у стены зияла открытая могила. Челлини осторожно прокрался между колоннами и, стараясь никого не задеть, приблизился к ней на достаточное расстояние, чтобы бросить взгляд на черную утробу, принимавшую в себя гроб. Ящик опустили вниз на украшенных тесьмой веревках, которые упали следом, как только он коснулся дна. Рядом под парусиной ожидала куча грунта и гальки. Тут же лежала дюжина лопат.
Скольким людям доводилось видеть собственные похороны, размышлял Челлини. Это было жуткое зрелище — даже для человека с отважным характером. Бенвенуто воспринимал его как мрачный символ тяжкого греха, в котором отныне будет протекать каждый его день. Художник, чья студия располагалась под мастерской Бронзино — еще один его хороший и давнишний друг, — подошел к краю могилы и пожелал «покоя бессмертному мастеру, который принес Флоренции славу и одарил весь мир красотой своих творений». Затем он бросил на гроб ветвь пурпурных ирисов.
Бессмертный мастер! Эта фраза понравилась Челлини. Знал бы этот художник, как верны его слова.
Глава ордена, аббат Ансельмо, наклонился и откинул парусину. Взяв горсть земли, он бросил ее в могилу. Болезненно застенчивый старик, ужасно заикавшийся при разговоре, согласился зарезервировать это место для Челлини лишь в обмен на прекрасное мраморное распятие, которое Бенвенуто подарил его ордену. Люди подходили и, бросая горстями землю, отдавали последние поклоны. Мелкие камешки стучали по гробу. Из ротонды доносилась тихая мелодия обады. Эту композицию для арфы, двух флейт и пятиструнной лиры де браччо — и слова, и музыку — написал Челлини. Когда мелодия стала громче и заполнила помещение, Бенвенуто почувствовал, что его пальцы начали непроизвольно подергиваться, будто играли обаду на флейте. Глаза защипало от слез. Не от сожаления — он всегда поступал по-своему и не нуждался в прощении, — а от ностальгии. Его отец был музыкантом. Он хотел, чтобы Бенвенуто стал флейтистом, но мальчик, сделав славный старт, увлекся другим ремеслом. Музыка не пленила его. Она казалась ему слишком эфемерной. Ему же хотелось создавать нечто более монументальное, ощутимое и вечное.
Прислушиваясь теперь к печальной мелодии и торжественным стихам, навеянным концовкой «Рая», третьей части бессмертной поэмы Данте, он усомнился, что был прав, отказавшись от музыкальной стези. Камень можно расколоть, золото — расплавить, но бестелесная суть музыкального творения — последовательность нот, нескольких слов или фраз — выдержит любое испытание временем. Что может разрушить ее? Кто может владеть мелодией или песней? Они принадлежат любому человеку, владеющему инструментом или голосом. Сейчас Бенвенуто хотелось оказаться рядом с отцом, с которым так часто доводилось ссориться и спорить когда-то, а теперь он, признанный художник, вопреки своим привычкам и гордости, страстно желал склонить голову перед почти неизвестным композитором и попросить его о прощении.