Они находились в одной из башен. Снаружи располагался небольшой балкон, за которым виднелись кроны высоких и древних дубов, терзаемых сильным ветром. За деревьями начинался утес, отвесно спускавшийся к Луаре. Самая длинная река Франции, поблескивая в лунном свете, напоминала огромную змею, ползущую по черной земле. Бомер представил, каким чудесным это зрелище могло быть днем, хотя сейчас оно, скорее, вызывало беспокойство и головокружение.
— Вы еще не устали носить вашу шкатулку? — спросил маркиз у Бассанжа, который ни на миг не расставался со своим сокровищем.
Тот с сожалением отошел от книжного шкафа и приблизился к столу в центре комнаты Сант-Анджело, освобождая место, сдвинул в сторону бронзовый бюст Данте. Бассанж взглянул на партнера, и Бомер кивком головы подтвердил, что момент настал.
— Откройте ее, Поль, — сказал он.
Шкатулка по своим размерам походила на сложенную шахматную доску. Она запиралась на шесть латунных замков, которые громко щелкали, когда на них нажимали пальцем. Бассанж приподнял полированную крышку и осторожно вытащил, словно некое живое существо, великолепное бриллиантовое ожерелье такого невероятного блеска, что оно затмило сияние канделябра над их головами. Бомер должен был гордиться тем, как камни улавливали и усиливали свет.
Бассанж держал его тонкими пальцами за кончики верхней низки. Всего нитей было три. Ожерелье состояло из шестисот сорока семи африканских бриллиантов, купленных у известных поставщиков в Амстердаме, Антверпене и Цюрихе. Их общий вес равнялся 2800 каратам. Некоторые из крупных камней напоминали по величине фундук. К низкам крепились красные шелковые ленты, подчеркивавшие красоту бриллиантов. На данный момент это было самое изысканное и дорогое ожерелье в мире — предмет, который могла приобрести только королева Франции.
Именно для нее оно и предназначалось. Первоначально Бомер и Бассанж изготовили его для Людовика XV как дар для фаворитки Дюбарри. Но король умер, так и не успев приобрести ожерелье — точнее, не заплатив за него и оставив этот ценный шедевр без владелицы.
Бомер наблюдал за маркизом, пока тот рассматривал украшение. Он надеялся, что Сант-Анджело восхитится ценностью и огранкой камней. Будет ли он настолько впечатлен, что согласится рекомендовать ожерелье? И сможет ли он убедить Марию Антуанетту приобрести это изделие? Сумма в два миллиона ливров была огромной даже для королевы Франции. Но если она не купит украшение, то кому еще они могли бы предложить его?
— Интересно, остались ли в мире другие бриллианты? — наконец пошутил маркиз.
— Ни одного такого, который мог бы равняться с качеством этих камней, — с улыбкой ответил Бомер.
— Вы позволите? — спросил Сант-Анджело.
Он взял ожерелье и поднес его к свету, мягко вращая то так, то эдак. Его глаза рассматривали отблески на тысячах гранях, ловивших и преломлявших сияние свечей. Бомер вдруг заметил, что маркиз носил на пальце простое серебряное кольцо, отлитое в форме лица разъяренной Медузы. Бассанж тоже увидел его.
— Прямо как у графа Калиостро, — понизив голос, сказал он партнеру.
— Вы что-то говорите о самозваном графе? — спросил маркиз, по-прежнему разглядывая ожерелье.
— Он стал в Версале всеобщем любимцем, — дипломатично ответил Бомер.
— Мне так и доложили, — презрительно произнес Сант-Анджело.
— Дело в том, что его медальон напоминает ваше кольцо, — пояснил Бассанж.
Маркиз встрепенулся, затем застыл на месте как вкопанный и уже через миг спросил с показным безразличием:
— У него такой медальон?
Бомер кивнул в подтверждение.
— А вы знаете, что это кольцо я сделал сам?
— Я всегда подозревал, что вы, ваше превосходительство, искусны в нашем ремесле, — ответил Бомер.
Впрочем, честно говоря, он не понимал, зачем богатый дворянин тратил время на серебро. Хотя вот и король имел пристрастие к слесарному делу. Нет, простому человеку не разобраться в капризах пресытившейся знати.
— И вы говорите, что медальон Калиостро напоминает мою «Медузу»? — спросил Сант-Анджело, держа ожерелье одной рукой и вытягивая другую, чтобы ювелиры могли рассмотреть его кольцо.
— Да, — ответил Бомер. — Осмелюсь сказать, что они идентичны.
— С рубинами в глазах?