А вот Ригулди на кого не похож. Девочке вдруг показалось, что она уехала отсюда только вчера, так ярко нахлынули воспоминания. Как она бегала вместе с соседскими мальчишками, стараясь найти неизвестный уголок — тот, кто приведёт приятелей в никому не знакомое место, по уговору получал от каждого по марципановому прянику из булочной на перекрёстке. Лейтис чуть прикрыла глаза, вспоминая дорогу… Мимо рядов высоких складов и приземистых пакгаузов, оставить за спиной скопище торговых контор и портовых служб — и в город. Рядом с гаванью нет ни злачных мест, ни «весёлых кварталов», как в иных портах, поэтому сразу попадёшь в сутолоку узеньких улочек Старого города, где мощёные булыжником мостовые извилисто петляют среди трёх-четырёх этажных домов с острыми крышами, заботливо покрытыми красной и рыжей черепицей. Наваждение было таким сильным, что Лейтис почудилось: прошедшие годы — морок. Сейчас он рассеется, раздадутся голоса приятелей, и они побегут к заброшенной сторожевой башне, глядеть на особняки и роскошные дома Нового города. А потом всех ждёт нагоняй от родителей, и, забившись в уголок, она будет слушать ворчание матери: когда же разберут остатки прежней стены. Ветхие совсем, того гляди обрушатся вместе с очередными шалопаями…
Вместо детских криков раздался противный голос портового таможенника. Лейтис вздрогнула, открыла глаза и скривилась. Вот ведь принесла нелёгкая! Мелкий чинуша, зато явно из «старых» фамилий. Ригулди отличался от соседей не только самой большой гаванью и тем, что имел статус вольного города и, следовательно, право заменить своими часть законов имперского кодекса. Суугава осталась, наверное, единственным местом в стране, где можно встретить «коренных обитателей».
Подданные императора могли сильно различаться обликом, от смуглых южан до светловолосых северян, но говорили на одном наречии, придерживались одинаковой веры и схожих обычаев. Стоило новой территории стать частью ближайшей провинции, как туда устремлялся поток переселенцев, смешивался с аборигенами — и через поколение-два уже никто не помнил, что когда-то эти края были другой страной. Язык Империи обогащался новыми именами, названиями и словечками, появлялся новый диалект, мудрые учёные в университетах записывали в свои книги «необычные культурные особенности обитателей-очередной-глухомани». Так было везде и всегда — кроме бывшего княжества Кейла.
Выходцев из других частей страны и здесь было немало, да и говорили исключительно на имперском — от прежнего местного наречия кроме имён и названий не осталось даже следа. Зато всё остальное жители Суугавской бухты и окрестностей сохраняли с фанатизмом, постоянно подчёркивая: именно они здесь хозяева, а остальные живут лишь по их разрешению, только благодаря их стараниями Ригулди стал одним из крупнейших торговых городов. А удобная гавань и кропотливый труд «чужаков» совсем не при чём. Лейтис хорошо помнила, как ругался, приходя с работы, отец — мол, в городской управе в назначениях сплошное кумовство «правильных фамилий». И как дрались мальчишки с их улицы, когда кейланцы в очередной раз хвастались «славным прошлым, где предки отстояли свои права на особый статус города».
Во время учёбы в университете преподаватели объяснили причины такой странности: Империи нужно было место, через которое в страну пойдёт контрабанда, место, куда смогут заходить корабли даже с сомнительным статусом. Искоренить подобное невозможно — так пусть всё по возможности сосредоточится в одном городе. Контролировать же полулегальные промыслы куда проще, если порт расположен в одной бухте, а не десятке маленьких. К тому же кейланцы всегда отличались изрядной трусостью, и после разгрома наёмной армии подписали договор о подданстве сразу — в отличие от соседей, где партизанская война продолжалась несколько лет. Потому-то Фергас Мудрый и выбрал Суугавскую бухту. По его же задумке Ригулди получил особый статус, а местным жителям помогли «сохранить традиции»: с одной стороны, взаимная неприязнь мешала сращивать организации «приморских» и «береговых» контрабандистов, с другой — помогала свалить все шероховатости при решении разного рода деликатных вопросов на городской совет. Имперские дворяне и купцы всегда «ни при чём», ведь в правление магистрата их «не пускают». Объяснения были для ума — а душа, едва пузан со знаками таможенника самого мелкого ранга начал раздавать указания и сыпать угрозами «за неисполнение», переполнилась бешенством.