Итак, я впервые оказался в Архангельске, на русском Лукоморье, на берегу Белого моря, на землях знаменитых поморов. Оказывается, Лукоморье из сказок А.С. Пушкина существовало не в сказках, а в реальности. Конечно, эти сказки не были созданы Пушкиным, а только обработаны. И несли эти сказки в особом виде частички правды о Великом Прошлом наших предков. Лукоморьем наши предки называли побережье Белого моря, потому что форма линии побережья напоминала собой лук. Наши предки давали своим землям весьма образные имена. Со временем три слова «Лук у моря» слились в народной речи в одно слово Лукоморье, и в таком виде это слово попало в русские народные сказки:
У Лукоморья дуб зелёный,
златая цепь на дубе том,
и днём и ночью кот учёный,
всё ходит по цепи кругом…
Эти знакомые практически каждому русскому человеку строки из пушкинской поэмы «Руслан и Людмила» несут в себе много смысла, который мало кому знаком. Лукоморье всеми воспринималось, как сказочная страна, придуманная самим Пушкиным для хорошей «рифмы», но на самом деле Лукоморье было не вымыслом, а самым, что ни на есть, реальным древним названием поморских земель. Опять-таки, мало кто знает, что у наших предков ДУБ почитался, как сакральное дерево, и обычно русы собирались у древнего священного дуба, чтобы выслушать речи своих духовных учителей-волхвов, которые несли людям просветление более ста тысяч лет. Только с приходом на русские земли греческой религии священные для русов рощи и дубы безжалостно вырубались, и только в глухих местах, одним из которых долгое время и был русский север — Лукоморье, эти священные для русов деревья ещё можно было найти. Да и сам кот учёный в поэме ведёт себя, как волхв: «…идёт направо — песнь заводит, налево — сказку говорит…» Ведь именно через песни и сказы из поколения в поколение на Руси Святой передавалась информация о прошлом русов и культуре; особенно это стало важно, после того, как греческая религия стала правительственной и почти все старинные книги были уничтожены. Дуб был выбран нашими предками сакральным деревом не случайно. Многим известно, что дубы могут жить более тысячи лет. И именно этот факт был причиной того, почему именно эти деревья стали священными для русов.
А причём здесь продолжительность жизни дерева, — спросит кто-нибудь? А притом, что дерево хранит в себе информацию о событиях, которые происходили в непосредственной близости от того места, где оно растёт. Поэтому человек, умеющий считывать эту информацию с живого природного компьютера, получает возможность путешествовать в прошлое и воспроизводить в настоящем всё, чему стал свидетелем древний дуб. Но не только считывать, волхв или ведун может «записать» на таком природном «компьютере» любую информацию, любое сообщение для будущих поколений, и они (будущие поколения) получали оное. Настраиваясь на любое годичное кольцо дуба, волхв или ведун с точностью до года и даже дня могли воспроизвести переданную из прошлого информацию. Об этих живых «компьютерах» знали и враги наших предков, и именно поэтому они, наряду с древними книгами, наиболее остервенело уничтожали именно священные дубы и рощи…
Но и это ещё не всё. Иногда так бывает, что в знакомых с детства практически каждому русскому человеку сказках заключён такой глубокий смысл, что порой диву даёшься! Продолжу анализ слова Лукоморье. Лук у моря… означает, что береговая линия побережья Белого моря своей линией напоминает форму лука — не репчатого лука, а боевого оружия. Но возникает закономерный вопрос: как наши предки узнали об этом, если для того, чтобы увидеть линию побережья, нужно было подняться высоко над поверхностью матушки-Земли? И не просто высоко, а очень высоко! Линию побережья в форме лука можно увидеть только с околоземной орбиты, примерно так же, как и сегодня. Но, как утверждают современные «историки», в те древние времена, когда было дано это название, космических спутников не было, тем более, у каких-то «вшивых» и диких славян, как нам всем вбивали с детства в голову на уроках по истории в школе, на лекциях университетов, через средства массовой информации и даже через «художественную» литературу. Только, по чьему заказу строчили свои «исторические» романы писатели и писали «научные» труды «учёные»!? А, как оказывается, во многих русских названиях, в привычных каждому русскому человеку русских словах заложена информация о высочайшем уровне технического развития именно у тех, кого ДАЖЕ в учебниках по истории России называют дикими и невежественными племенами славян… Но, не буду уходить в сторону от своего повествования, хотя, с другой стороны, многое из того, что нас окружает с детства, буквально «кричит» нам: «Ну, обрати внимание, здесь твоё великое прошлое!», — но мы спокойно «проходим мимо», не видя очевидного, как слепцы и глупцы! Мы произносим слова, но они, как мёртвые — не оживают в наших речах, ибо перестали мы понимать их значение, ибо не рождаются из мёртвых звуков неповторимые образы, которые несёт в себе живой русский язык…
Но пора возвращаться к самой поездке в славный город русской славы — Архангельск. В Архангельске меня и мою двоюродную сестру встретил Рассказов-младший, и мы отправились в гостиницу, в которой были забронированы номера. Для меня был забронирован люкс, и, пройдя обычные в таких случаях процедуры, каждый отправился обживать свой номер. Я оплатил сам и номера, и билеты, и упоминаю я об этом только по одной причине — всё это имело весьма неожиданное продолжение, о котором я поведаю по ходу дела. Утром следующего дня у меня взяла интервью журналистка из местной газеты, в которой поместили рекламу о моих выступлениях. Засняли также краткое интервью для архангельского телевидения, чтобы и не читающие газеты могли узнать о моих выступлениях. Мне показали зал, в котором мне предстояло давать свои выступления. Для этой цели был выбран зал архангельского Дома Офицеров. До начала моих выступлений для меня организовали небольшую экскурсию по местным достопримечательностям, и вот наступил вечер моего первого публичного выступления. Выступление начиналось в семь часов вечера. В первый день зал был наполовину пуст или наполовину полон, в зависимости от того, кому что нравится. Хозяин актового зала объявил моё выступление, и я оказался один на один с залом…
У меня не было боязни сцены, точнее — уже не было. Хотя мне освобождение от оной далось не так просто. В детстве, когда я совершенно не понимал того, что со мной происходит, мне приходилось весьма тяжело каждый раз, когда мне приходилось выступать в присутствии людей для меня новых или плохо знакомых. В своём классе, в котором я знал всех сокласников и учителей, я всегда чувствовал себя совершенно свободно. Мог свободно отвечать любой материал и при этом никогда не испытывал проблем с изложением своих мыслей. Но… стоило появиться в классе новому для меня человеку и моё красноречие … «куда-то» исчезало. Когда учителя вызывали меня к доске при проверке уроков завучем, например, я начинал мямлить и «блеять» что-то несуразное. Я как бы «проглатывал» свой язык и ничего путного сказать не мог, хотя прекрасно знал материал урока. Когда я чувствовал на себе чужой для себя взгляд (к одноклассникам и учителям я уже привык), то под этим взглядом я начинал себя чувствовать как-то неловко. Мне была непонятна природа этого чувства, и я, начиная краснеть, начинал обсматривать себя на предмет всё ли у меня в порядке. Застёгнуты ли пуговицы там, где им положено быть застёгнутыми, все ли у меня ботинки одного цвета и т.п. и т.д. И каждый раз у меня было всё в порядке, и, тем не менее, странное и непонятное для меня чувство какой-то неловкости не покидало меня, и я не был в состоянии правильно связать даже пару слов.
Это странное состояние всегда меня возмущало, я видел удивлённые и непонимающие глаза учителей, которых я уважал, но ничего поделать с собой не мог. И в один прекрасный, а может быть и не очень, день, который в принципе ничем не отличался от других, я для себя сказал, что подобное больше не должно повториться. Конечно, это не значит, что у меня всё в одно мгновение ока стало в порядке, что я уже на следующий день мог свободно чувствовать себя, выступая перед новыми для меня людьми. Конечно же, нет. Это означает только то, что я в подобных случаях собирал свою волю в кулак и не позволял непонятной для меня растерянности овладеть мною. В детстве я не понимал природу этого явления, только когда уже стал осмысленно познавать природу, я понял, почему у меня возникало это странное чувство. Всё дело в том, что каждый человек, понимает он это или нет, влияет на любого другого человека, с которым беседует или даже просто стоит рядом. Особенно это влияние усиливается, если человек концентрируется или сосредоточивает своё внимание на ком-то конкретно. Именно поэтому на выступающего обрушиваются взгляды тех, кто его слушает. Они в принципе бьют выступающего, как плетью, и если человек достаточно чувствителен, он будет реально чувствовать взгляды других, как удары. Особенно, если мысли посылающих эти взгляды людей несут в себе отрицательную компоненту, или какой-то человек имеет мощное поле от природы. И при этом совсем не важно, понимает ли это человек или нет, на уровне подсознания происходит сканирование говорящего или находящегося в центре внимания. Именно поэтому достаточно чувствительный человек будет чувствовать себя, как будто его мысленно «раздевают», и далеко не всегда это «раздевание» связано с какими-либо сексуальными мыслями, скорей это можно назвать ментальным «раздеванием». Мы не понимаем, что если мысленно сосредоточиться на ком-то, мы создаём вполне материальный мысленный поток, направленный на интересного нам человека. Я всё это понял гораздо позже, но чувствовал это на своей «шкуре» весьма ощутимо каждый раз, когда, по тем или иным причинам, вольно или невольно, оказывался в центре внимания. Когда со мной такое происходило, я чувствовал разочарование в себе и возмущение оттого, что я не смог справиться со своими ощущениями и из-за этого выглядел смешным и неуклюжим. А мне это, как и любому нормальному человеку, очень даже не нравилось. Я порой злился на самого себя, именно на себя, а не на ситуацию, в которой я выглядел смешно. Может быть другие и не видели этого и не думали именно в этом ракурсе, но я думал именно так. Первыми моими победами было то, что я научился очень быстро отключаться от внешнего мира и сосредотачиваться на том, что я должен говорить. Я по-прежнему не любил публичных выступлений, но уже мог преодолеть необъяснимое для меня в то время состояние и более-менее слаженно передавать свои мысли. Это не означает, что я не реагировал на ментальные удары аудитории, я всегда очень сильно волновался перед каждым своим выступлением, но необходимость толкала меня к тому, чтобы заставлять себя преодолеть это весьма неприятное состояние. И это не касается выступлений на сцене, а только на уроках и собраниях.