–Как ты считаешь? – Филипп отставил тарелку в сторону, и Авера сразу поднялась из-за стола, чтобы убрать её. Вначале их брака Филипп пытался отучит её от привычки сразу же убирать грязную посуду, даже выхватывал у неё тарелки. Но тогда было смешно. Потом он устал бороться с нею, не выносящей лишнего на столе и срывающейся с места ради каждой тарелки, и оставил её. Привык!
–Я согласна, – глухо отозвалась Авера, с ненавистью ставя тарелку в мойку. Ненавидеть тарелку было не за что – она ничего плохого не сделала Авере, но надо было кого-то ненавидеть за вспыхнувшие безысходностью прошедшие годы.
«Безысходность!» – это слово вспыхнуло в ней с особенной болю, резануло по глазам, ударило куда-то в сердце и растеклось холодом в желудке. Она вспомнила о том, как много лет встречает Рождество и вспомнила о том, сколько ей лет.
Стало противно. Она поняла что это слишком долго. седые волосы в доказательство.
–Ты в порядке? – тихо спросил Филипп, заметив, что Авера застыла у мойки как камень. – Что-то не так?
Всё не так. Всё вдруг сразу стало не так. А как? Авера не знала. Она не знала как вообще жила и как дошла до такой обыденной тоски, и почему эта тоска душит её в это утро змеиными кольцами безысходности?
–Всё в порядке, просто думаю об обеде, – солгала Авера и неожиданно поняла, что лгать ей привычно. Сколько раз она это делала? В скольких «всё в порядке», «я тебя тоже люблю» и «я тоже так считаю?»
Впрочем, разве не в порядке? У них дом. У Филиппа хорошая почётная работа – он не последний человек в их маленьком городке! Она не знала голода и не больна (если не считать это утро и эту тоску), у них двое прекрасных детей, которые приедут к ним под Рождество, будут делиться своими успехами, и будет шумно, и будет праздник, и…
«Хоть вешайся!» – мрачно подумала вдруг Авера и не испугалась своей грешной мысли. Она поняла, что ничего не радует её. Не радуют даже дети, которых она так давно не видела, но которые, о, как теперь ей это легко понималось, каждый раз заставали перемены в её лице и фигуре!
–Мне пора, – Филиппу ответ жены не понравился, но он уже смотрел на часы, – спасибо за прекрасный завтрак, я надеюсь, что вернусь сегодня пораньше. А ты… чем ты займёшься?
Вопрос был глупым. Чем она занималась? Тем же, чем и её соседки и все женщины их городка – готовка, стирка, магазин…по пути пара сплетен и бесед. Ничего больше. Никогда ничего больше.
–Домом, – коротко отозвалась Авера и Филипп кивнул. Ему было некогда на самом деле.
Авера осталась одна. Одиночество всегда было для неё нестерпимым, в глубине души ей всегда хотелось общества и шума, хотелось смеха и праздника, но это было давно. Сейчас ей не хотелось ничего.
***
–Сеньора Монтес? – осторожно спросила Авера Лозано, переступая порог чужого дома. Сеньора Монтес была чужой. Даже то, что она жила в Кальнали уже около тридцати лет, никак не меньше, не делало её своей.
Но это можно было ещё стерпеть. Но сеньора Монтес не ходила в церковь, и это стерпеть уже было нельзя – мужчины Кальнали не скрывали своей настороженности по отношению к сеньоре Монтес, нарекающей себя вдовой и живущей чёрт знает за какой счёт. Не любили её и женщины, в гости не звали, но…
Но захаживали сами. Сеньора Монтес не выдавала своих гостей, всех принимала одинаково радушно, никогда не здоровалась после на улице, и всегда делала вид, что ей всё едино, а может едино и было?
До этого дня у сеньоры Монтес Авера не была. Слышала о ней много, но не заходила. Говорили, что сеньора Монтес знает средства молодости и красоты и сейчас, видя лицо Монтес, Авера понимала что это, скорее всего, так. Монтес выглядела куда моложе самой Аверы, чего, конечно, не могло быть. Она приехала-то сюда в возрасте двадцати пяти лет, тридцать лет жила здесь, а сейчас ей едва можно было дать сорок!
–Что у тебя, милая? – спросила Монтес, пропуская Аверу в свой дом. Тут было как-то сыровато и прохладно, но Авера старалась этого не замечать.