–Вот…– Авера решилась, сняла дрожащими пальцами капюшон с головы, тряхнула головой, позволяя локонам распасться, разрушить причёску.
–Красиво, – одобрила сеньора Монтес, – но я не поняла, милая…
Авера молча взяла два седых волоска, осквернявших черноту её волос, показала на свет сеньоре Монтес. Та пожала плечами – на неё это не произвело никакого впечатления.
–Я старею, – объяснила сеньора Лозано, – я сегодня взглянула в зеркало и увидела что это так.
–И? это случается со всеми, милая.
–С вами же не случилось! – огрызнулась Авера и устыдилась. Но сеньора Монтес не обиделась, спросила:
–Ты живёшь плохо?
–Хорошо, – Авера потерялась окончательно.
–У тебя есть семья?
–Дети..взрослые. И муж. Вы его знаете, он связан с гра…
–Не надо, – предостерегла Монтес, – мне не нужны имена. Мне нужен ответ – почему ты здесь?
Почему? Потому что годы плетут свою сеть, стягивая тело и душу, отрывают от времени и от жизни. Потому что хочется пожить так, как никогда не жил, но как? Да хоть бы понять! Потому что в её роскошных волосах седина. Потому что опротивело делать завтрак-обед-ужин. Потому что надоело всё и ничего не хочется, но раньше это как-то гасилось, раньше в это не верилось и казалось, что всё ещё впереди! Но в волосах первое серебро и это значит что время уже на исходе. У неё ещё есть силы, но что дальше, дальше?
Или это всё? Вся жизнь, на которую она и смотреть не хочет?
Слова – это слёзы и дождь, а что дождь значит? Дождь проливается, земля пожирает его, принимает. Пожирает земля и тела. И что остаётся в итоге?
Авера говорила и говорила и не могла остановится. Слова – бессвязный поток, холодный дождь, ничего не значащий, мелкий, слабый. А сама Авера? Слабая, незначащая! Ей чудилось в детстве, что она будет в центре шума, что будет видеть много, что будет восхищать, чудилось! Но годы идут, плетут свои сети, а Авера осталась собой, она не притягивает к себе внимания больше, чем то допустимо, она не видит большего, чем позволено приличием, и живёт тоскливо и не по-своему.
Монтес не перебивала её. Слушала молча, спокойно, не перебивая, лишь иногда коротко улыбалась и снова серьёзнела. Наконец Авера обессилела.
–Значит, ты хочешь жить иначе? В красоте? Молодости? Видеть?..
Авера закивала.
–Я понимаю, я понимаю, что это невозможно сохранить надолго, но хотя бы отсрочить, хотя бы…чтобы не страшно, понимаете?
О да, сеньора Монтес всё понимала и поспешила заверить:
–Можно и надолго. Ну, если пожелаешь. Будешь молода и красива, будешь в центре внимания и при общем шуме. Будешь привлекать взгляды. Хочешь?
У Аверы захватило дух. Она не смела надеяться! Она была уверена, что сеньора Монтес погонит её отсюда и будет права, ведь у Аверы есть всё, а уходящие годы – это лишь закон неба и человека.
Но неужели можно?.. подумать страшно.
–Это больно? – спросила Авера, чувствуя, как слабеет её воля.
–Немного, – сеньора Монтес не стала лукавить, – но только один раз. Дальше тело не болит.
«тело не болит» – это подсказка для разума. Это последний шанс, оставленный сеньорой Монтес для бедной, затонувшей в тоске от безделья сеньоры Аверы.
Тело не болит, но спроси про разум! Тело не болит, но спроси про душу. Спроси хоть что-нибудь, добрая женщина, добрая, но уставшая! Спроси, ответ последует.
Но Авера не спросила. Кротко кивнула:
–Я согласна.
Монтес с трудом подавила мрачный и печальный смешок – сколько знавала она всех этих наивных, ни о чём не спрашивающих и полагающих, что их тоска скрыта в седине да морщинах, а не в их сердцах? Но Монтес не судила. Начнёшь судить ещё и возомнишь себя богом. А это уже опасно.
–Семь, – объявила Монтес, когда речь зашла о цене. И это было ещё одним милосердием. Она специально заломила цену, чтобы образумить, чтобы выдавить хотя бы вопрос: что будет за эти семь?
Но Авера могла себе позволить. Она согласилась, проигнорировав последнее милосердие, и протянула мешочек с подготовленным серебром. В пересчёте как раз семь золотых.
Монтес кивнула, приняла. Она сделала всё, что могла, но решать никогда не ей. Она поднялась, прошла в свою комнату, куда ход был закрыт всем гостям, неважно какого рода и племени.