– Нет, насколько я знаю, когда я уезжал, она еще стояла нераспакованной в доме мэтра.
После того как ван Дейк ушел, Бэкон и маркиз какое-то время молчали.
– Идея ваша хороша, лорд Бэкон: зачем нам дразнить короля частым появлением при дворе такого красавца?
– Я думал и об этом, конечно, хоть это и не главное. Нам важнее, чтобы он помог в поиске зеркала. Не нравятся мне в последнее время письма Арунделя: кажется, с головой у него становится все хуже. Зная историю его предков, понимаешь, что состояние его разума всегда в опасности…
– Вы не скажете ван Дейку о зеркале?
– Нет. Чем меньше людей знает, что именно мы ищем на самом деле, тем лучше. Не хочу подвергать ни искушению, ни риску жизнь и разум одаренного человека. Пусть аккуратно описывает ценности, которые увидит, этого достаточно.
Антверпен, карцер, декабрь 1620 года
Маленькие помещения в городской стене Антверпена, похожие на норы, были закрыты решетками. Там держали тех, кого считали душевнобольными. Человек внутри вынужден был стоять согнувшись или на коленях. Он все время был на виду.
Дождливым промозглым днем рядом со стеной никого не было, за решеткой виднелась огромная всклокоченная голова; заключенный постанывал, иногда даже взвизгивал – то ли в бреду, то ли во сне.
«Я животное, все люди животные, конечно, однако я сейчас больше, чем другие… Поэтому счастлив, ведь только животные бывают свободными изредка, а человек совсем никогда. Когда я пою, возвращается восторг, но пою я все реже, больше всего мне хочется спать. Но если я плачу, то потому, что не знал раньше, как это хорошо, приятно – не двигаться. Спать и петь, когда не спишь. Самое странное, новое и прекрасное – вовсе не хочется работать. Раньше я думал, что должен работать, чтобы быть счастливым. Не надо! Есть, петь и спать! Я бы спал больше, если бы не мучила боль в спине и не приходил священник… он молится здесь, не поднимая глаз, не называя по имени, он боится меня, я чувствую. А у меня оно было – имя? Имя было?! Мальчишки злые и опасные, да! Однако достать они меня не смогут… Зачем опять стражники?»
– Лукас! Лукас Ворстерман! Ты узнаешь меня? Я Антонис, твой друг!
Лохматый человек за решеткой медленно открыл глаза:
– Разве есть в Антверпене еще один такой нарядный петух, как Антонис – мой друг? Перьев у тебя прибавилось. Люди добрые, петух склевал лисичку! Помогите!
– Слава богу, Лукас, ты можешь шутить. – Антонис протянул руку к решетке, попытался просунуть ее внутрь. – Дай руку, дай мне руку. Что ты? Ну не плачь, пожалуйста, не надо!
– Отойди, не трогай меня… я грязный. Тебе ведь противно. – Рыжие волосы Лукаса нависли над лицом, руки с ногтями, обкусанными до крови, он убрал за спину, выгнувшись.
– Ты упрямый дурак… Я возьму тебя с собой, Лукас! Мы вдвоем уедем отсюда. – Антонис отвернулся, чтобы не показать, как он напуган. – Э-эй, слышишь меня? Рыжий Лукас?
– Нет, – твердо и спокойно произнес Ворстерман. – Мне надо остаться здесь, я стану частью города, буду жить в его стенах, в его камнях и грязи, научусь понимать его мысли. Которые ты никогда не поймешь! Уходи, Антонис, не мешай мне спать и слушать город… Это так нужно! Это так правильно! Лучше, чем плодить никому не нужные картинки для дураков. Стать прекрасным городом, Антонис, который будет жить долго-долго! Я мечтаю об этом, и здесь ничто не отвлекает меня от прекрасных видений. Город – это как море, а подлинное искусство – умереть в его стенах, стать им самим!
– Рыжий упрямец, ты нужен мне…
Ван Дейк едва сдерживался, чтобы не заплакать… Не прошло и недели, а бургомистр Роккокс выдал Лукасу Ворстерману паспорт:
«Всем и каждому, кто прочтет или услышит (как читают) настоящий документ, бургомистр и магистрат города Антверпена желают счастия и благополучия. Мы даем обет и сим подтверждаем, что в нашем городе и округе по благому промыслу Божьему можно дышать здоровым воздухом и что здесь не свирепствует ни чума, ни какая-либо иная заразная болезнь… и т.д.»
Сэр Дэдли Карлтон по просьбе Тоби Мэтью и ван Дейка написал Ворстерману рекомендательные письма для лондонского двора и помог граверу сесть на корабль. С января 1621 года Лукас Ворстерман жил в Лондоне и делал эстампы с картин ван Дейка. Он достиг высокого мастерства в своем искусстве: на портретах видно мерцание шелка и заметны ворсинки бархата, на гравюрах Ворстермана с пейзажных картин природа оживает и дышит…
Антверпен, дом Рубенса, весна 1621 года
Управиться в Париже с делами быстрее, чем за два месяца, не получилось, хотя Рубенс рвался домой: перед его отъездом заболела одиннадцатилетняя Клара, и он сильно тревожился. Вернувшись в Антверпен, Рубенс нашел дочь и жену исхудавшими, однако они обе, как и сыновья, были здоровы. Петер Пауль был счастлив, что дочь снова бегает по дому.