Вильгельм Оранский был воспитан при брюссельском дворе в католической вере, он не готовился к роли вождя в войне протестантов против католической Испании, но его вынудили обстоятельства: возглавь сопротивление или полезай в испанскую петлю! Он стал скрываться, начал собственную войну против Испании и пытался на это собирать деньги по всей Европе. Чем дело кончилось – мы с вами прекрасно знаем: северная часть Фландрии отделилась, Вильгельм Оранский по прозвищу Молчаливый стал первым правителем нового государства, первым штатгальтером, отцом вашего нынешнего повелителя – Морица Оранского. Но это все случилось позже, спустя десятилетие после истории, которую я хочу вам поведать…
Принцессе Анне Саксонской не было никакого дела до планов мужа: единственное, чего она хотела – сохранить имущество для себя и для детей, она привыкла к роскоши. Пока Вильгельм Оранский скрывался, она наняла юристов: сначала Иохана Бетса, а затем Яна Рубенса – для составления исков к собственному мужу, чтобы в случае гибели Вильгельма, которая представлялась очень вероятной, а также в случае конфискации его земель ей с детьми не остаться без средств. Толковый юрист Ян Рубенс посоветовал принцессе ходатайствовать при испанском дворе в Брюсселе, чтобы Анне передали земли, конфискованные у Вильгельма испанцами. При этом надо заметить, что Ян Рубенс был хорошо знаком с принцем Вильгельмом Оранским: еще в Антверпене Вильгельм поручал юристу Рубенсу писать проекты примирительных манифестов, в те времена принц считал, что с испанцами можно договориться.
Под диктовку Рубенса Анна Саксонская в отсутствие мужа стала требовать у родственников Оранского 12 тысяч гульденов в год – или же отдать ей доходы замков Диц и Гадамар до совершеннолетия детей, что давало бы ей приблизительно такую же сумму дохода.
– Вы слушаете меня, господин Жербье? – спросил аббат негромко: ему показалось, что его собеседник всхрапнул. – Повторять не буду, как хотите, так и запоминайте…
Жербье сонно пробормотал что-то про свою прекрасную память.
Кельн, дом Яна Рубенса, зима 1571 года
– Деньги надо откладывать. – Ян Рубенс поднялся из-за стола, чтобы поцеловать жену, но вдруг поперхнулся и стал задыхаться, лицо раздулось, из красного стало багрово-синим, шея дергалась, как будто его сейчас вырвет, но все никак…
Мария уложила мужа на лавку и держала его голову, стараясь смягчить судороги. Надо бежать к соседке за помощью, но не станешь же будить детей, чтобы караулили больного! Муж хрипел и кашлял страшно, Мария даже за подушкой боялась отойти. Кое-как перетащила его на пол – сама не поняла, откуда взялись силы перевалить тяжелое тело.
Все же сбегала за бабкой: та определила, что в горле Яна застряла рыбная кость. Беззубая лекарка деснами разжевала хлебную корку, заставила больного проглотить склизкий комок – и надо же, помогло! Ян лежал на полу с потным лицом, укрытый самым теплым одеялом – их свадебным.
Едва придя в себя, он произнес:
– Десять талеров, что на полке, отошлешь родителям для малышки Клары. И Бландине на приданое копи, скоро ведь восемь лет исполнится…
– Ей будет в сентябре только семь.
Из детской выскочила Бландина. Вертлявая девочка, пытается делать стойку на руках – подражает фиглярам, выступавшим на площади в воскресенье. А ноги – веточки, ей бы есть побольше…
Бландина захохотала нарочитым басом.
– Семь лет, – повторил Ян Рубенс, отстраненно наблюдая выступление дочери.
Мария Пейпелинкс увела Бландину, хоть понимала: дети просто каждый по-своему хотят обратить на себя внимание отца. Но они должны приучаться к сдержанности.
Иногда с ними и правда с ума можно сойти: младший, Хендрик, с непривычки плачет, когда отец берет его на руки. А ведь в Кельне многие видели Яна Рубенса верхом на богато убранном жеребце, с ним рядом – четырехлетний Мориц, сын Анны Саксонской и Вильгельма Оранского. Соседка с удовольствием описывала Марии Пейпелинкс этот выезд, впечатливший кельнских сплетниц: «Рядом с вашим мужем сама Анна-то наша не смотрится, всегда была бесцветной, прямо скажем – дурнушка. И, конечно, приятно ей, когда рядом такой видный мужчина, как ваш муж!» Мария Пейпелинкс должна была выслушивать все это и улыбаться. Такие времена, надо терпеть. Гордость – чувство, подходящее для благородных мужчин и еще для невест на выданье, если есть женихи.