Когда герцог за две недели перед этим приехал в Гаагу в надежде занять денег у голландских банкиров, его встретили холодно. Рубенс представил банкиров в одинаковых черных куртках с простыми воротниками. Наверное, при виде сверкающего камзола Бэкингема их лица сделались похожими на замкнутые наглухо городские ворота. Герцог денег от банкиров не получил, хоть и завел речь о том, что готов заложить драгоценные камни английской короны. По закону даже король Англии не может распоряжаться короной без разрешения парламента – а парламент ни за что не согласится. («С какой стати, лорды, король-шотландец будет уродовать нашу государственную реликвию?!») Голландские заимодавцы твердо отказались участвовать в авантюре герцога.
«Вы отказываете мне в займах, серые люди? – осерчал герцог. – А я покупаю… что тут самое ценное? Покупаю библиотеку вашего Эрпениуса и забираю ее в Лондон!» Затем последовал поворот головы к свите: «Не торгуйтесь со вдовой, сэр Дэдли, сделайте все как надо, и побыстрее».
Одним ударом герцог сокрушил банкиров и заодно – антверпенских иезуитов, которые до этого два месяца вели переговоры со вдовой Эрпениуса: иезуитам очень хотелось заполучить уникальную коллекцию восточных манускриптов. Герцог переиграл их в два счета; заплатил «сумму, превышавшую стоимость веса библиотеки в серебре». Нынче библиотека уже на пути в Лондон.
– Знаете, мэтр, почему я купил библиотеку? Увидев эти книги, я почувствовал, что они обращаются ко мне, разговаривают! Так манит спокойная истина, мэтр. Мы жаждем тайного знания, как пчелы жаждут нектара и ищут его повсюду, при этом пчелы находят его безошибочно – что есть чудо, безусловно! Нектар принадлежит им, они заранее знают, где взять его. Так и с книгами: мы находим их… Или они нас. Можете представить себе, как пахнет неизведанное? Сие тайна есть! Что-то неуловимое, что не открывается людям раньше срока, а только когда назначено. – Герцог вспомнил своего учителя лорда Бэкона и умолк.
– Конечно, милорд, я понимаю вас… а теперь, простите, вы не могли бы посидеть вот так, очень ракурс хороший. Я зарисую быстро!
Но Бэкингем вдруг сорвался с места.
«Что делать, если он носится из комнаты в комнату? Как и его собаки… Нет, Жербье не получит десять процентов, хватит с него пяти, а если собаки герцога нагадят в доме или будут рыть землю в саду, то еще и вычту», – все больше раздражался Рубенс.
– М-м-м… это невероятно, мэтр!
«Господи, он так и будет принюхиваться, мечась из угла в угол?! Действительно, словно дикий зверь. Ну что за люди эти англичане! Однако сколько жизни в герцоге! В каком-то трактате у древних я читал, что незадолго перед смертью человек теряет обоняние, а у Бэкингема явно обоняние, как у кошки, значит, долго проживет герцог…»
– О-о-о, ваши антики, мэтр! Карлтон говорил мне о них. Я специально приехал, чтобы взглянуть собственными глазами. Но не думал, что их так много! Зачем они вам?! Вы же и сами пишете шедевры, – добавил Бэкингем почему-то насмешливо.
Рубенс сделал вид, что не расслышал, и не стал отвечать, тем более что Бэкингем уже унесся в другой зал и там что-то выкрикивал по-английски. С кистью в руке Рубенсу пришлось пойти за герцогом.
– Да, милорд, антики – это мое вдохновение. Сила и слабость, если угодно. Нектар жизни, о котором вы говорили. Мне лестно, что вы обратили внимание на мои любимые вещи. Простите, не возражаете, если мы вернемся в студию? – воззвал Рубенс почти в отчаянии.
– Знаете, что мне пришло в голову: а если попробовать осыпать лепестками свежих роз и жасмина во-он ту статую?! Она может ожить, поведать нам что-то! Одарить неземной любовью!
«Мои картины, похоже, его не интересуют. Кружит вокруг антиков все утро. Со странностями человек, терпения никакого, как у ребенка».
– Милорд, могу я задать вопрос?
– Да. – Бэкингем прошел вдоль ряда античных голов, выстроенных на пьедесталах. – О, какие лица, как они на меня смотрят, какое благородство в них, сейчас нет таких людей!
– Когда. Изволит. Появиться. Месье Жербье?
– Он не придет. Я приказал, чтобы он не мешал нам. Вы что, недовольны, мэтр?! Ха-ха-ха, шучу. И я правильно сделал, что пришел один – что за чудо я вижу! Знаете что? Нам нужен придворный художник. Лучший! Это ведь вы, мэтр Рубенс, лучший? Но понимаю, что уехать из такого дворца немыслимо, я бы и сам здесь жил с удовольствием. Да у вас и в саду прекрасные статуи!
– Милорд. Я больше всего на свете ценю возможность посетить двор – самый просвещенный двор Европы, служить вам. Я полон сил и, разумеется, способен на все. Но меня тревожит мысль о судьбе Антониса ван Дейка и нашего друга Балтазара Жербье. – Рубенс вдруг вспомнил, что герцог ценит в людях преданность дружбе.