– Антики? Какие?
– У вас их много? Я так и думал, хотя вы мне их не показываете! Он сказал, что купит все. Ну, все, что у вас есть здесь, в доме. Картины тоже, ваши и итальянцев. Я поэтому хотел посмотреть. Когда я был у вас раньше, честно сказать, не очень внимательно оглядел собрание, потому что ваш дом, мэтр, словно дворец турецкого паши, человек в нем теряется. – Жербье, не переставая болтать, перешел в овальный зал и крутил головой, осматривая мраморы и крича уже оттуда: – Милорд попросил меня оценить все это, так что дело в наших руках, мэтр!
Рубенс привык, что он лучше других понимает мотивы поступков людей и часто предвидит их. Потом диктует свои условия. Но, похоже, у герцога голова устроена иначе, чем у других смертных…
– Вы представляете, сколько я шесть лет назад заплатил Карлтону за это? И сколько собрание стоит сегодня? Всем известно, что в английской казне нет денег. – Рубенс все никак не мог сообразить, как относиться к тому, что услышал от Жербье. – Удивительно еще, что герцог купил библиотеку Фомы Эрпениуса, на какие средства, я не понимаю.
– Купил за деньги, за настоящие деньги, и притом очень большие. Великий человек! Ближе к делу, мэтр: сколько может стоить ваша коллекция? Надо назвать цену! Я пришел как раз за этим.
– Но почему? Почему все так резко поменялось, месье Жербье? Можете объяснить толком?
– Ладно. До обеда, пока кратко, скажу одно: Ришелье не разрешил милорду въезд во Францию в качестве посла, ну и, собственно, ни в каком ином качестве. Ни-ког-да! Понимаете, что это значит? Война! Милорд, само собой, в бешенстве, он кричал сегодня: «Если я не поеду в Париж как посол, я войду в него во главе армии!» И это уже касается нас с вами, мэтр. Мы нужны милорду именно для этого.
– Бог мой, для чего? Помочь ему возглавить армию?
– Вы через эрцгерцогиню Изабеллу связаны с испанским королем. Так? И, что важнее – с самим Оливаресом. Дадите понять Мадриду, что и герцог, и король английский желают мира и военного союза, снова хотят сближения. Конечно, чтобы насолить Ришелье.
– Что вы городите, Жербье? Думаете, молодой король слушает свою тетку Изабеллу? Или меня? Только эту жабу Оливареса, больше никого… А Оливарес, говорят, ненавидит Бэкингема не меньше, чем его ненавидит Ришелье. Ваш дорогой патрон умудрился везде… э-э… накуролесить.
– И тем не менее вы, как мы думаем, можете все, мэтр. Заметьте, это я внушил герцогу такое убеждение! Опять же – через меня у вас будет связь с Лондоном, с милордом. Ладно. Какую цену за все вот эти антики будем запрашивать?
– Цену?
– Да.
– Ну, семьдесят. А лучше – сто тысяч гульденов!
– Сто тысяч?! Вы издеваетесь? А я слышал… купили… у Карлтона за три? За сколько вы купили это все у господина нашего посланника?! – Жербье вдруг стал сильно заикаться.
– Какая разница! Вас это не касается, Жербье, сейчас они принадлежат мне. Или сто тысяч – или ничего. Хотя, конечно, надо быть сумасшедшим, чтобы столько заплатить. Но и планы, о которых вы говорите, – сумасшедшие! То ваши англичане ссорятся с испанцами, то внезапно хотят снова дружить!
– Так это и есть политика, мэтр.
– Вот и занимайтесь своей политикой, а мои антики не трогайте, они мне самому нравятся, месье. Без них дом мой опустеет! Вы куда?
– К герцогу, конечно. Передать, что за сто тысяч вы согласны!
– Не смешите, это глупо! Уже несут обед!
Жербье постоял у выхода из мастерской, потом обернулся и негромко произнес:
– Герцог сказал, чтобы вы не забыли про некое зеркало, оно обязательно должно войти в сделку. Может, покажете мне его?
– Какое еще зеркало?! – зарычал Рубенс. – Вы что себе позволяете в моем доме?
– Валавэ рассказал мне, что зеркало Лукумона давно у вас, мэтр. Герцог ищет его много лет… и еще Валавэ признался мне… что его брат Пейреск открыл вам некие комбинации, ну, с другими предметами, которые могут оживлять или как-то там успокаивать зеркало. Оно ведь у вас где-то здесь припрятано?..
Жербье направился в зал с антиками, неторопливо оглядывая стены. Рубенс бросился за ним, схватил за руку, сильно дернул. Не вымолвив ни слова, он проволок голландца по мрамору пола через зал к выходу, поднял его за шиворот, вытолкнул за порог и закрыл дверь на засов.
Тяжело дыша, Рубенс вернулся в мастерскую, залпом допил вино из кубка, пытаясь прийти в себя, и ринулся в овальный зал. Там он сел в любимое кресло и постарался успокоиться. Его руки дрожали.
– Обед! Остынет! Куда все делись? То неси ему поесть, то прячется где-то, – бродила по дому старая кухарка и ворчала себе под нос.