Иногда Рубенс, оставаясь в одиночестве, доставал из сундука зеркало и рассматривал, пытался почистить и отполировать лицевую сторону, сделать более ярким рельеф на обратной стороне зеркала, изображавший крылатую богиню, несущую обнаженного человека. Петер Пауль размышлял о словах Николя Пейреска, которые вдруг вспомнились явственно: «Сильный человек с зеркалом Лукумона становится непобедимым, становится властелином мира. Но горе слабому самозванцу, взявшему его в руки». Еще Пейреск говорил, что зеркало, подобно небесной планете, связано с другими предметами силы, нуждается в окружении, и если взаимодействует, например, с античными статуями – это преобразует воздействие зеркала или другого подобного предмета (Пейреск любил поразмышлять о треножнике дельфийского оракула), делая его силу гармоничной, менее разрушительной. Рубенс припомнил, что при нем Пейреск и Филипп долго спорили: что из мифов про зеркало этрусков может быть правдой, а что лишь легенда. А если подобные предметы действуют, то по каким законам? Физическим или магическим? Пейреск в ту пору изучал наследие архитектора и мага Джулио Камилло. Друзья считали, что если Пейреск сумеет восстановить наследие загадочного венецианца Камилло, то сможет добиться хорошей должности в Париже, потому что Магический театр, который Камилло построил для Франциска Первого семьдесят лет назад, давно сгорел, а легенды о театре и возможностях, которые он способен дать правителю, до сих пор будоражат воображение правителей. Рубенс не прислушивался тогда к спорам брата и его ученых друзей, о чем теперь жалел. Прикасаясь к бронзовому зеркалу, он чувствовал что-то необычное – и как это можно было объяснить? Только ощутить кончиками пальцев и трепетом сердца. Выходит, он сильный человек, раз ему нравится держать зеркало в руках, даже, кажется, оно само просится к нему в руки?!
Постепенно Рубенс привык, что зеркало забирает у него страх и неуверенность; одно лишь осознание того, что зеркало лежит в его сундуке, делало его свободным от сомнений, он действовал быстро и безошибочно, не уставал, даже мог управлять временем: оно для него будто замедлялось.
Изредка он думал о словах Пейреска, который открыл ему, что только человек благородного происхождения, аристократ, может выдержать силу зеркала. Петера Пауля это почему-то не смущало. Мать никогда внятно не говорила им об особом происхождении или об истории жизни отца. Из ее наставлений вспоминалось всегда только: «Дети, будьте сдержанны, будьте благоразумны. Будьте трудолюбивы! И ваш отец порадуется за вас на небесах». Петер Пауль знал, что семье, особенно их матери, пришлось нелегко. Они были вынуждены на время переселяться в немецкие земли, и у отца были какие-то неприятности с правителями тех земель. Но почти все семьи во Фландрии так или иначе пострадали из-за войны, страна разделилась на части, многие тогда потеряли имущество, оказались в разных государствах – бежали в Англию, Германию, Францию. А сколько сгорело документов, сколько имен было изменено, чтобы спастись от инквизиции!
Рубенс с детства чувствовал в себе особое благородство, изящество, которое отличало его от ровесников, и иногда думал: может, мать что-то утаивает, недоговаривает, вдруг его отец Ян Рубенс был вовсе не простым юристом, а каким-нибудь бароном? Или даже графом, но протестантом по убеждениям и ему пришлось скрываться во время войны с испанцами? А мать после смерти отца, решив вернуться в католический Антверпен, разумеется, это скрывала, в том числе от детей ради их же безопасности. Сам Рубенс никогда не испытывал смущения или страха перед аристократами, но не особенно задумывался, отчего так. Он знал, что когда-нибудь поговорит об этом с матерью. А пока чувствовал, что его личной силы, врожденного благородства этому зеркалу вполне достаточно.
Зеркало принимает его.
Путешествие в Испанию продолжалось: по пути в Аликанте на море поднялся сильнейший шторм. Люди и лошади страдали, конюх заболел лихорадкой, другие слуги мучились от морской болезни. Один жеребец упал в трюме во время качки и повредил ногу. Картины в ящиках намокли. Когда они наконец прибыли по месту назначения и выгрузились на берег, Рубенс обнаружил, что путь от Аликанте до Мадрида, оказывается, вовсе не двухдневная прогулка, как ему внушали при дворе герцога. Предстояло преодолеть еще 250 миль. Стоял май, вдруг начались ливни, они не прекращались целую неделю. И так уже отсыревшие ящики с пострадавшими картинами заливало все сильнее. Люди мучились от холода и простуды. На постоялые дворы приходилось проситься в долг, а ведь кормить и лечить надо было не только людей, но и породистых скакунов.