Рубенс размышлял о страхе, который расползался у него внутри.
Приступ – внезапное онемение тела – мог пройти бесследно, а мог сделать правую руку недвижимой. Надолго. Прошлым летом из-за такого приступа ему два месяца пришлось работать левой рукой и терпеть бесчисленные кровопускания. Разумеется, он силен, посильнее многих молодых! Вон Тициан прожил больше ста лет, и он, Рубенс, не собирается уступать – ни Тициану, ни возрасту.
Теперешний приступ случился, несомненно, по вине Елены.
Вспоминая слова жены, он искренне не мог ее понять. Елена заявила вчера: «Вы не способны любить мою душу; для вас у меня есть лишь тело». Глупость придумала, что на нее нашло? Рубенсу стало жалко себя – ему давно за шестьдесят, он живет только для семьи, и вот награда: жена надерзила, забрала детей и уехала в Антверпен.
Восемь, нет, девять лет счастливой жизни: рождение четверых детей, прогулки с Еленой, наряды для нее, общие выходы в свет… Петер Пауль наслаждался каждым днем, любовался женой, не позволяя себе даже думать, что разница в возрасте в четыре десятка лет может быть помехой полноценной взаимной страсти. На многих его картинах Елена появлялась обнаженной. Это была не гладкая, умело задрапированная в псевдоантичной манере плоть богини, как на ранних его работах. Рубенс словно выставлял тело Елены с одной целью: чтобы всем было ясно – он им обладает! Да, эта восхитительная женщина живет для того, чтобы доставлять ему удовольствие, а он ее боготворит и прославляет, осыпает драгоценностями, готов писать с утра до вечера только ее!
Давние знакомые и родственники, люди его возраста, осторожно пытались предостеречь: его одержимость плотскими радостями супружества не только слишком очевидна, но и намеренно выставляется напоказ, что странно для такого солидного и прежде благоразумного человека. Но Рубенс не собирался никого слушать и продолжал писать Елену, щедро обнажая ее на картинах. Некоторые даже считали, что он помешался на прелестях жены и ему доставляет удовольствие хвастаться ее юным телом…
Он был искренне убежден, что ей это тоже нравится; хотя он редко думал о том, что именно чувствует жена. Три дня назад, увидев полотно, где она была изображена в полный рост нагая, игриво прикрытая собольей шубой, Елена разрыдалась. Она стала требовать, чтобы он переписал картину.
Рубенс искренне удивился.
– Вы что, не понимаете, Петер, наши дочери и сыновья скоро вырастут! И вот – увидят свою мамочку в таком виде? Людей не стыдитесь, так хоть о детях подумайте! Я прошу вас… нет, я умоляю! – заливалась слезами Елена, и нос у нее покраснел.
Уже тридцать лет ни один заказчик не смеет делать ему замечания. Елене, разумеется, не понять, что в этой картине он стремился показать контраст между ее кожей и сверкающим темным мехом. Получилось бесподобно! Колени и живот Елены на этой картине светятся перламутром – это именно то, чего он добивался. Мех соблазняет по-своему, тело – по-своему, а вместе получился шедевр, гораздо более впечатляющий, чем у Тициана, где женское тело кажется застывшим и скованным. Рубенс не стал ничего объяснять жене, лишь сдержанно произнес:
– Полагаю, милая, твоим долгом является воспитание детей и ведение хозяйства. Картины были, есть и будут предметом, о котором сужу я. Кроме того, ты всегда утверждала, что повиноваться мне – самая приятная из твоих обязанностей.
После этой тирады Рубенс схватил табурет и с размаху шарахнул им об пол: б-бах!!!
Испугавшись, заорал на руках матери их младший сын. Но что-то случилось с этой женщиной: после справедливого внушения она не ушла к себе, а покраснела еще больше и ответила дерзко, явно чужими словами:
– Такими картинами вы проповедуете похоть, несовместимую с христианской добродетелью, уважаемый супруг! – и добавила глупую фразу насчет его неспособности любить ее душу.
– И не только вот этим! – Жена брезгливо указала на «Шубку» дрожащим мизинцем. – Раньше тоже и всегда!
Елена зарыдала.
Очевидно, она имела в виду «Вирсавию», которая не слишком удалась, что Рубенс признавал, и «Трех граций», да еще тех бесчисленных Венер, в которых Елена по его воле, по мановению его кисти, перевоплотилась.
– Я что, мало писал тебя в платьях? Вот «Сад любви», например. – Он безнадежно махнул рукой, понимая, что сейчас говорить с ней бесполезно.
В тот же день Елена собрала четверых детей и удалилась в Антверпен.