— Ну, это просто такая красота была, что я не могла пройти мимо. Посмотрите, какая печать, как хорошо переданы краски.
Сейчас эта традиция — вешать на стену календарь — осталась лёгкой горчинкой в памяти.
— Отстань! — сердито выкрикнула старшая одной из близняшек. — Не видишь, у меня настроения нет.
— А что такое? — съехидничала сестра. — Ах, да, я забыла, сегодня же тринадцатое, правда, вторник!
— Тебе какое дело? — огрызнулась та. — Хоть среда!
«Значит, завтра четырнадцатое, — обожгло Лилю. — Надо бы на кладбище съездить».
Она разогрела котлеты, позвала детей ужинать. Старшая отказалась, вбила в голову, что ей надо худеть и грызла яблоко. Муж дремал перед телевизором. Лиля осторожно тронула его за плечо.
— Завтра четырнадцатое. На кладбище заехать бы…
— Не смогу никак, дел по горло, — муж помолчал минуту, будто что-то решая, и снова прибавил: — Нет, никак не получится.
Он просительно заглянул ей в глаза:
— Может, ты сама, а? И от меня цветы положи, пожалуйста. Я как-нибудь в другой раз. Мёртвые ведь не обижаются? Ну не могу я.
— Конечно, положу, — улыбнулась Лиля. — Конечно, не обижаются.
…Она несла в руках восемь маленьких белых гвоздик. Было холодно, Лиля прижимала цветы к пальто и старалась согреть дыханием, но они всё равно заиндевели и напоминали испуганных балерин в кружевных пачках.
— Здравствуй, мама, — вдруг как-то само собой просто сказала женщина и опустилась перед небольшим серым камнем. — С днём рождения, — она положила цветы на землю и вздрогнула.
Из сизовато-седой от мороза, каменной земли торчали стрелки королевских нарциссов. Луковицы высадили сразу после ухода свекрови, они расцветали, как положено, каждую весну, но чтобы сейчас, в декабре?! Лиля не верила собственным глазам. Но почти каждая тёмно-зелёная стрелка была увенчана победным тугим бутоном.
— Мама? — полувопросительно прошептала Лиля, и горло её сжалось.
Солнце прорезало плотное мглистое небо, несмело скользнуло по земле и легло на руку женщины.
В этот день впервые за много лет у Лили было спокойно на душе. Не то чтобы тревоги отступили, они, кажется, были ей приписаны навечно, но появилось что-то такое, от чего верилось: всё непременно будет хорошо, всё исполнится в свой срок, в свой час.
— Положила цветы от меня? — голос мужа звучал виновато и устало.
Лиля оторвала взгляд от книги. Бирюзовое бра отбрасывало мягкую тень, и женщина даже поёжилась от удовольствия. Боже, какое это удовольствие — читать перед сном в кровати!
— Да. Ты представляешь, у неё на могиле распускаются королевские нарциссы!
— Не может быть! В декабре?!
— А по-моему, ничего удивительного. Мама столько отдала нам тепла при жизни, что оно согрело даже землю.
— Мудришь ты что-то. Скажи ещё — соблюдается закон сохранения энергии.
— Называй, как хочешь. А по мне просто круговая порука добра. Иначе и быть не могло. Мама знала об этом.
Неловкость
Борис Слуцкий
Вечное качество интеллигента — испытывать неловкость в любой щекотливой ситуации не оставляло его. Кажется, это называется «испанский стыд» — сделал неблаговидное кто-то другой, а стыдно тебе.
Но почему именно к этому случаю — Господи, уже 35-летней давности — так настойчиво, так упорно возвращалась его память? Словно на какое-то время она перестала быть волшебным орудием человеческого мозга, а превратилась в мясорубку с застрявшим куском жилистого мяса. Мясорубку заклинило — и ни туда, и ни сюда, точно так же заклинило и его память. С дьявольской услужливостью она поставляла издёрганному сознанию один и тот же давний эпизод.
И знала же, проклятая, когда нападать. Всегда в один и тот же час — в половине четвёртого утра. Как заведённый, открывал он глаза и продолжал лежать в постели, с недавнего времени одинокой. Подруга жизни, как высокопарно называли жену в старинных пьесах, покинула его и этот мир. Они прожили вместе 36 лет, вырастили двух успешных сыновей, обзавелись внуками. Сыновья поочередно звали его к себе после смерти матери, но менять привычки в старости трудно. Не то чтобы боль утраты сильно жгла его: жена давно болела, и он привык к её болезни так же, как привык к ней самой. Но оставить дом, где всё было ему знакомо, и главное — где он был хозяином — он не мог. К счастью, немощь ещё не одолевала, и в посторонней помощи он не нуждался.