Утром 28 ноября ему позвонила Тамара Ефимовна и тихим голосом попросила зайти.
— Нет-нет, ничего не случилось, — уверяла она его, — просто Марку Эльдаровичу нездоровится, а он так хотел бы вас видеть.
Как только Славик пересёк порог гостеприимного дома, ему стало ясно, что произошло что-то тяжкое. Так бывает, когда в цветущий садовый куст вдруг въезжает, к примеру, газонокосилка и ломает его. На земле валяются растерзанные грязные цветы, оборванные листья, стебли. Куст ещё живой, корни не повреждены, но от былого великолепия нет и следа.
— Что случилось, Тамара Ефимовна? — шёпотом спросил Славик. Женщина бодрилась, хотела что-то сказать, но губы её задрожали. Она только махнула рукой и беззвучно заплакала.
— Тома-а-а, — послышался надтреснутый голос. — Я тебе запрещаю плакать, слышишь? В конце концов, сам виноват. Славик пришёл?
— Вы не заходили, — торопливо заговорила Тамара Ефимовна, — а Марик, ну вы же знаете, какой он ребёнок, ему интересно было, что скажут о его рукописи, и он выведал адрес и сам пошёл в редакцию. Я толком не знаю, что там было, но вернулся он весь зелёный. На нём лица не было. Молча бросил рукопись на стол, лёг в постель и с тех пор не встаёт. Уже восемь дней. Спрашиваешь, что болит — говорит: ничего. Но сам тает, я же вижу. Ему плохо, а он мне улыбается, ласточка моя… — у неё опять задрожал подбородок.
— Ну, не надо, Тамара Ефимовна, прошу вас. Это просто недоразумение какое-то, сейчас разберёмся. Я к нему пройду, можно?
Перемена в Марке Эльдаровиче была разительная. Из добродушного Ламме Гудзака выкачали воздух, силы, улыбку. На маленькой, почти детской кровати едва возвышался он, жалкий, сдувшийся, как воздушный шар. Даже белый пушок на голове казался приклеенным и серым.
— А, Славочка, здравствуйте. Нечасто нас посещает Слава! — Ламме ещё пытался шутить. — Да, всё в порядке со мной — он поморщился на безмолвный вопрос. — Это женщины вечно все преувеличивают.
— Нет, — запротестовала жена. — Славик, может, я и ничего не понимаю, но он вернулся сам не свой из редакции. Ему сказали, что это всё чушь и ерунда, что такие рукописи близко к журналу нельзя подпускать. А по-моему, написано замечательно, я читала и плакала от восхищения. Посмотрите вы, как профессионал; ну, может быть, там есть какие-то грамматические ошибки, человек-то уже немолодой, но главное ведь суть! А буквы-запятые выправить всегда можно. Зачем же человека так обижать?! — из глаз её посыпались слёзы.
— Ласточка моя, — донёсся с кровати вздох. — Слава, скажите ей, чтобы не плакала, не могу я это слышать.
— Хорошо, вы только не волнуйтесь. Можно мне посмотреть рукопись?
Пробежав глазами несколько строк, Славик закусил губу и прошёл к окну, словно ему не хватало света. Стоя лицом к окну, ему было легче скрывать свои эмоции.
То, что он читал, было чудовищно. Поразительно бездарно и пошло. Славик подумал, что главный редактор, конечно, хам и невежа, раз наговорил невесть что пожилому человеку, но уж в отсутствии профессионализма его не обвинишь. Всё, что в устных рассказах сияло, искрилось, переливалось всеми красками, на бумаге стало мёртвым, тусклым и банальным. Куда-то испарились яркие сочные образы, сравнения, артистичность, особый язык, придававший рассказу вкус, цвет, запах, трепет самой жизни.
Умерли изящество и душевность речи. Умер — во второй раз! — сам герой эссе — звонкий, весёлый поэт, чьи стихи были наполнены светом и воздухом. Он умер, раздавленный бесконечными «ибо; следует подчеркнуть; необходимо отметить; из вышеизложенного следует; беспощадная смерть вырвала из наших рядов одного из представителей поэтического стана» и прочими монстрами канцелярского стиля.
Славик читал и поражался. Неужели возможно, чтобы человек с таким светлым даром устного рассказа оказался настолько беспомощным на бумаге?… Увы, видимо, да.
На душе у него стало скверно; он не решался повернуться.
Но маленькая пожилая женщина, любящая ласточка, не выдержала:
— Ну, как? — прервала она молчание. — Не правда ли, чудо как хорошо?! Скажите же, Славик, мы только вам и верим!
Что он мог сказать им, двум парам напряжённых глаз, с надеждой глядящих на него?…
— По-моему, написано превосходно, — пробормотал он. — Очень художественно, ярко.