Тамара Ефимовна просияла:
— А я что говорю! Простите меня, Славочка, но ваш редактор просто хам и дурак. Он ничего не понимает. Боже, какое счастье, что вы пришли. Что значит, настоящий специалист! Марик, ты слышал? У тебя превосходная статья! Это Славик сказал. Нет, и не просите, я вас никуда без обеда не отпущу!
И мгновенно был накрыт стол, и сухонькие ручки её летали над скатертью, выкладывая тарелки с немудрёной закуской. И хозяева говорили без умолку, подкладывали ему самые вкусные куски и поднимали рюмки с наливкой за «славу отечественной журналистики», а ему было неловко, стыдно и гадко на душе.
— Так мы можем на вас надеяться? — Тамара Ефимовна говорила непривычно властно и быстро, словно боялась, что её прервут. — Я всё понимаю, Славик, вы подчинены вашему главреду, этому хаму, но вы не маленький человек в редакции, он обязан прислушаться к вашему мнению. Боже, и как таких людей только держат на работе? Скажите ему всё, что вы думаете о рукописи Марика, и пусть он печатает её без разговоров! Я правильно говорю?! Марик, ну скажи хоть слово!
Марк Эльдарович смотрел на него, и трудно было сказать, чего больше в этом взгляде… Мольба, надежда или тень страшного прозрения — он бездарен на бумаге?… Страх? Отчаяние?
Нет! Снова мольба, снова надежда в круглых карих глазках. И пушок на голове вновь побелел. Ламме Гудзак возвращается!
Славик собрался с духом:
— Да, я поговорю с редактором. Всё будет хорошо. Он, наверно, просто, не вчитался. Но вообще, он грамотный человек, — защитил коллегу журналист.
— И слушать ничего не хочу! — возмутилась Тамара Ефимовна. — Просто вы, Славик, очень хороший человек и не хотите никому причинить вреда. Но ваш главный редактор — спесивый дундук!
— Ласточка, — опять вздохнул Марк Эльдарович. Он чему-то улыбался и скатывал из хлебного мякиша шарик. Пальцы у него были совсем белые и какие-то плоские. — Ласточка, — повторил он почти шёпотом.
Славик бегом скатился по лестнице. Оборачиваться ему не хотелось — очень трудно обернуться на людей, которые приветливо машут тебе вслед и знать, что обманешь их.
С редактором он, конечно, не поговорил. Да тот и не стал бы слушать — не о чем было говорить.
Статью в юбилейный номер он не написал. Не смог.
И, конечно, больше он никогда не бывал в гостеприимном доме Роскиных.
Он не подходил к телефону, а дома и в редакции попросил, чтобы всем говорили, будто он в командировке.
Ему передавали, что два раза кто-то звонил и тихим старческим голосом просил к телефону Мстислава Горчева, но перезвонить он так и не решился.
А потом, к счастью, опять закрутила-завертела жизнь, и дом Роскиных вместе со своими хозяевами отплыл в чёрные льды памяти. Он вспоминал о них всё реже и реже и, вспоминая, оправдывал себя. И действительно, что ему оставалось делать? Лишить стариков надежды? Или отстаивать галиматью перед редактором?
Нет, ничего он не мог сделать. Но отчего все тридцать пять лет эта история не даёт ему покоя? Отчего терзает его в этот глухой предутренний час, когда душа легче всего устремляется в небо?
Зайди он через три дня в редакцию, забери сам рукопись, всё бы обошлось. Уж онто бы нашёл нужные слова, и никто не был бы в обиде.
Но, видно, так устроена жизнь. Словно кошачья лапа, она то гладит тебя, то впивается когтями. Может быть, просто для того, чтобы дать почувствовать — ты ещё живой.
А может, и ещё для чего-то…
Музыка осени
Низкорослый полный человек запер за собой дверь в лавку и остановился на пороге. На него дохнуло нежилым духом полуподвального помещения. Кое-где в углах виднелись разводы от сырости. Повсюду были навалены коробки, мешки, пакеты. Свёрнутые в рулоны ковры валялись, как брёвна. От них пахло тёплым и душным запахом шерсти и керосина. Но в этом хаосе человек чувствовал себя лучше, чем дома. По сути, он и домой приходил только спать.
Это был очень смуглый и, судя по облику, очень уставший человек. Усталость разлита была в обмякшей фигуре: чёрная футболка обрисовывала вислый живот и складки жира на спине. Обувь была сильно потёрта и стоптана с внешней стороны: при ходьбе он косолапил, и к вечеру ноги наливались свинцом. Но больше всего усталости было в лице — в тонкой складке губ, морщинах на лбу, таких глубоких, что они выглядели иссиня-чёрными, и больших, как слива, чёрных глазах. Уголки их были опущены вниз, оттого казалось, что человек вот-вот заплачет.
Но вместо плача человек надкусил плитку шоколада и с любовью огляделся вокруг. Всё было ему знакомо, каждая вещь имела свою историю.