Маленький владелец антикварной лавки, он и сам не помнил, зачем решил ещё в 90-е открыть её.
— Ты прогадаешь, — плакала мать. Последние сбережения хочешь вложить неизвестно во что? Откуда у людей деньги — покупать всякое старьё? И зачем?
— Зачем тебе это нужно? — вторили родственники и знакомые. — Прибыль ничтожная, непостоянная. Только пыли наглотаешься среди старого хлама. Если уж так хочешь — открывал бы продуктовый ларек. Больше пользы было бы.
— Он думает, что это будет антикварный магазин. Ха! В лучшем случае — лавка старьевщика. Ветошник! — острили третьи.
Он никого не слушал. Лавка старьевщика — пусть! Люди несли и несли ему отслужившие своё, вышедшие из моды и даже совсем новые, но залежалые вещи — он покупал всё. За каждым визитом стояла чужая боль, бедность, страх. Реже — облегчение: как же — со старым хламом расстаются. Но большей частью — любовь.
За долгие годы он научился распознавать её под маской равнодушия или робости. Люди появлялись на пороге его лавки, и он мгновенно угадывал их состояние. Оно читалось в едва уловимых нервных движениях, по мольбе в глазах, по манере распаковывать принесённое.
— Что у вас? — спрашивал он, не глядя на посетителей. Трудно смотреть в глаза людям, расстающихся с дорогой реликвией. Он так и не смог стать безразличным.
Приносили разное. Старинные шали с длинными шёлковыми кистями, веера с перьями, лампы, бусы, мониста, золототканые скатерти, часы, вышитые туфли и кисеты, кожаные изделия, сервизы, статуэтки, хрусталь, столовое серебро. Тащили граммофоны, чугунные утюги, сундуки, ширмы и даже стиральные доски. И конечно, ковры всех мастей, расцветок и узоров — ворсистые, гладкие, вытертые и почти новые. Вещей было много, и воздух от них становился затхлым.
Он оценивал товар мгновенно и почти наверняка мог сказать — залежится он у него или сразу найдётся покупатель. Как правило, покупателями были иностранцы. Они заходили со скучающим видом, брезгливо тянули носом воздух и долго присматривались, прежде чем что-то взять. Он терпеливо отвечал на вопросы (пригодилось знание английского), подробно рассказывал о выделке, времени изготовления вещи или особенностях рисунка. Иностранцы оставались довольны и, выбрав что-то, расплачивались и уходили. Дверь за ними затворялась с мелодичным скрипом, словно вздыхала. Будто она тоже была частью товара и ей было жаль расставаться со своими собратьями.
А поставщики его товара?… Как много он перевидал их…
— Понимаете, очень нужны деньги, — сбивчиво лепетала старушка интеллигентного вида. — Я бы никогда не рассталась с этой сахарницей. Она очень старинная, настоящий веджвуд, но деньги очень нужны.
— Ой, это набор вилок, ножей, ложек. Мне подарили их когда-то. Но это такое старьё. Вот и решила сдать их сюда — может, кому-то и пригодятся, — кокетливо улыбалась молодая женщина в оранжевом приталенном жакете.
— Прадедушкин самовар. Только место занимает. Сколько дашь, брат? — доверительно сопел ему в ухо рослый детина. В его руках громадный самовар выглядел детской игрушкой.
— Я его выкуплю. Скоро поправим дела, и я его обязательно выкуплю, — женщина средних лет дотрагивалась до туго свёрнутого маленького паласа. — Это ручная работа, его моя бабушка ткала. Я его выкуплю, — твердила она как заклинание.
Торговец кивал, уверял, что так и будет. И они уходили, бросив прощальный взгляд на своё добро. Он ждал, пока за ними закроется дверь и молча расставлял купленное по углам и полкам. За все эти годы никто так и не вернулся за своими вещами.
Он полюбил их. Он даже сроднился с ними — с маленьким полуподвальным помещением, полумраком и грудой старья. В душе он даже называл его — «мои сиротки». Железные, кожаные, фарфоровые и тряпичные «сиротки» задумчиво поблёскивали со стен и углов, и в тихом блеске их чудилась благодарность.
От яркого света болели глаза. Он и раньше недолюбливал электричество, и сейчас зажигал яркий свет только, если кто-то входил в магазин. В электрическом свете вещи утрачивали волшебность, становились просто хламом. В эти минуты он особенно остро жалел своих «сироток». Они напоминали ему сильно пожилых женщин, которые ещё хотят нравиться. Но яркий свет безжалостен к их ухищрениям — для уходящей красоты нужны свечи. Только они с их мягким мерцанием способны вернуть былую прелесть. Да и то — если расставить их правильно.
В этот осенний день покупателей не было. Они и без того захаживали нечасто, но в последние дни словно вымерли. Обезлюдела городская площадь, многие магазины были заперты, а те, что работали, закрывались рано. Продавцы торопливо и сосредоточенно спешили домой. Вообще торопливость и сосредоточенность стали признаком времени. С такой же торопливой сосредоточённостью ветер гнал по площади палые листья. Они закручивались в воздухе разноцветным комом, и, шурша, мчались куда-то. От этого становилось тревожно.